Поезд
Шрифт:
– Красивый парень был, девушки по нему вздыхали.
– А по тебе вздыхали?
– По мне нет, – признался Свиридов. – Все Аполлону достались. Савелий, правда, женился на последнем курсе. Но и тоже был ходок. Мы в одной комнате жили все годы, в общаге. Раньше трех ночи они домой не возвращались, – Свиридов улыбнулся и добавил шутливо: – Поэтому я и учился прилично, что всю злость и энергию на учебу тратил, завидовал им, вот и хотел реванш взять. А чем взять, если лицом не вышел…
– Ты не вышел? Алеша, ты же у меня красавец…
– Ах-ах-ах… Тогда был гадким утенком. А где сейчас Аполлон? Одно время он работал с Савелием, на отделении дороги, инженером. Потом, слышал, женился, перешел в начальники поезда. Так след его и потерял.
– Самое странное, что есть у тебя в квартире, этот альбом, – проговорила Елизавета.
– Почему? – удивился Свиридов.
– Как тебе объяснить… Холостяцкая жизнь, дел сверх головы, заботы. И вдруг такой атрибут устойчивого семейного быта – альбом с фотографиями. И какой?! Аккуратный, по датам… Надежный ты человек, Алеша, фундаментальный.
Свиридов окинул медленным взглядом пепельные волосы Елизаветы.
– Не пойму – осуждаешь ты меня, нет?
– Я хвалю тебя, Алеша. Может, и неуклюже. Человека надо хвалить больше, чем ругать, а человека, которого любишь, хвалить еще больше. А я так тебя люблю… Полгода как познакомились, а родней тебя у меня нет никого. Нет и не было… Недавно, после приема, осталась я одна в кабинете, подошла к окну, приблизила губы к стеклу и стала повторять: «Алеша, Алешенька…» Пока морозец не отогнала. Гляжу в лунку – ходят люди по улице, и никто ничего не знает о нас с тобой. А потом воротилась сестра из регистратуры и говорит мне: «Елизавета Григорьевна, глянь, какие пошли больные, на стекле имена свои пишут, точно маленькие. Прощаются, что ли? Память хотят оставить». Я гляжу от стола – батюшки, во все стекло пальцем расписано – «Алешенька» – и знак восклицательный. Представляешь?
Елизавета поднялась и вытянула вверх белые полнеющие руки. Голубое платье спадало по ее фигуре, слегка обозначая все изгибы такого знакомого тела. Босая, в этом легком платье, она была вдвойне желанна и привлекательна…
– Я люблю тебя, Лиза. Я буду любить тебя всю жизнь, – чуть растерянно проговорил Свиридов и добавил горячо: – А когда придет конец, я хочу уйти из этой жизни раньше тебя.
Елизавета наклонилась. Оттого, что лица их были сейчас так близки, глаза Елизаветы, цвета размытого дождем неба, слегка косили, и это придавало им особую прелесть и какую-то незащищенность.
– Неужели это ты, Алеша? Мой генерал, мой солдат, мой начальник, мой слуга, – выговаривала Елизавета, опуская руки на затылок Свиридова и прижимаясь губами к его сухим и горячим губам…
Они лежали тихо, боясь шевельнуться. И странный цветок лукаво накинул на них свою сеть из лунных светотеней.
– Что это за растение, Алеша? – спросила Елизавета.
– Азалия индига. Видишь, красные цветочки… Я привез ее из дому.
– Из Кинешмы.
– Из Кинешмы, – улыбнулся Свиридов.
Он потянулся к тумбочке, на которой стоял полупустой бокал. Испустив пузырьки, шампанское казалось обессиленным и напоминало вкусом разбавленную щавелевую кислоту, раствором которой еще на студенческой практике Алеша Свиридов мыл вагоны.
– Дать тебе шампанского? – спросил Свиридов.
– Спасибо, не хочу, – отозвалась Елизавета.
– И я не буду, – Свиридов оставил бокал и, обернувшись, коснулся щеки Елизаветы кончиками пальцев. – Нам надо отсюда уехать, Лизанька.
– Да, да, Алеша, – подхватила Елизавета. – Только не просто это. С твоей работой.
– В том-то и дело… есть шанс… Эх, сейчас бы сигаретку, – Свиридов бросил курить лет десять назад, когда врачи обнаружили что-то в легких. Но сейчас ему хотелось закурить, да так, словно он и не бросал никогда. Он с надеждой взглянул на Елизавету.
– Есть, – ответила Елизавета. – Я брала в загс…
– Ты мое чудо, Лиза! – воскликнул Свиридов. – Давай быстрей, у меня сердце разорвется от охоты.
Прикрыв глаза, он с наслаждением втянул в себя дымок и с ленцой выпустил его к слепому ночному потолку.
– В прошлом году мне предлагали переехать в Москву, принять один из главков Министерства. Я отказался. Да и наши, в Чернопольске, меня не отпускали, приструнили по партийной линии…
– Теперь отпустят, – уверенно проговорила Елизавета. – Ты такой же человек, как и все, со своими страстями, со своей личной жизнью, со своей совестью… Ну, не можешь ты работать в городе, где живет бывший муж твоей жены.
– Лизанька… Если бы каждый после развода переезжал бы в другой город, к билетным кассам нельзя было бы пробиться.
– Не каждый, Алеша. А ты и я… Я, Алеша… Нашу с ним семейную жизнь в городе за образец подавали. Мне так тяжело будет встречаться с ним, с нашими общими друзьями, а их чуть ли не полгорода. И все его любят… Это тебя, из Кинешмы, тут никто не знает, да и работа у тебя не на виду. А он на виду, Алеша… Он и член художественного совета театра, и главный архитектор… Вам же встречаться придется, Алеша, на заседаниях всяких. Мука-то какая для вас. А сплетни? Не уезжать же ему отсюда, где у него братья-сестры… Конечно, со временем образуется… но только внешне.
Глава третья
1
Поезд тянулся вдоль платформы. Вагоны виновато покачивались, словно извиняясь за досадную задержку. Платформа разом зашевелилась, взъерошилась, подобно рассерженному ежу. Люди, поднявшись со своих коробок и чемоданов, чем-то и впрямь напоминали колючие ежовые иглы…
Елизар стоял в распахнутых дверях вагона и перебирал взглядом толпу. Среди сотен людей на посадке он каким-то образом безошибочно выделял своих будущих пассажиров. Эта игра забавляла. Бывало даже так: приметит какое-то лицо, и поезд уже в пути, и пассажиры расположились, успокоились, вдруг ведут к нему человечка – в соседнем вагоне на одно место два билета продано. Усмехается Елизар, радуется про себя: тот самый, которого он при посадке отметил. И сейчас его взгляд споткнулся о старика, что толковал о чем-то с носильщиком. Еще взгляд задержался на женщине в светлом пальто и голубой шапочке. И кого сегодня в превеликом множестве, так это «дедов морозов», тех, кто намерен переправить посылки с проводником. Их сразу отличишь по беспокойному взгляду. Проводник не брезгует подобным заработком. Иной раз так заставит служебку, что столика не видно… 2 – Николай Кацетадзе! Ваше понимание служебной карьеры не идет дальше службы движения. Я желаю своему сыну более интересную судьбу. Я не хочу, чтобы люди о нем говорили: «Это тот самый Аполлон Кацетадзе, чей отец так и проработал всю жизнь маневровым диспетчером. А ведь какая это была голова! Как красиво на ней сидела форменная фуражка!»