Поездка в деревню
Шрифт:
– Чего расшумелись, петухи? – проснувшись, проворчал Плотников. – Дались вам, право, эти комитеты да реформы… Иван Саввич, батюшка, напрасно, ей-богу, напрасно-с! Право-то крепостное – оно ведь не мною и не вами заведено… Оно, сударь вы мой, от бога-с!
Он еще с неделю пробыл в Дмитриевке.
И как-то так получалось, что о чем бы ни заходила речь, всякий раз все возвращалось к тому же: к близким переменам, к тому неопределенному будущему, что ожидало русское крестьянство. И, боже ты мой, каких только несуразиц не наслушался Никитин! Само дикое, варварское невежество говорило устами господ помещиков, И всякий раз подобные разговоры ничем не кончались, не приводили ни к чему, оставляя на душе горький осадок взаимного непонимания и не всегда скрытой враждебности.
Папенька охал, жаловался на недуги, предсказывал грядущие напасти.
– Вот письмецо намедни получил из Петербурга, – вздыхал сокрушенно. – Пишут: леса горят. От дыму, пишут, на павловских дачах дышать невозможно… А? Когда это видано, чтоб в Питере этакая сушь была? Комету еще, слышно, астрономы обещают… Ох, не к добру, не к добру.
И погода испортилась окончательно, повернула на осень, дожди зачастили. Девицы примолкли, бродили по дому сонными мухами. Какая-то тяжесть легла на плотниковскую усадьбу и придавила всех ее обитателей. Особенно ночами бывало тоскливо: в подполье, предвещая затяжную сырость, надоедливо, скучно гукала жаба; рассохшиеся половицы потрескивали в тишине, и казалось, что кто-то, крадучись, ходит в темной комнате.
В одну из таких ночей Никитин почуял приближение болезни – знакомые хрипы, покалывание в груди. Он распрощался с Плотниковыми и уехал.
Ненастным сентябрьским утром покидал он Дмитриевку. Так же, как и в тот, позапрошлогодний приезд, на крыльцо высыпали стайкой девицы, махали платочками: «До свиданья! До свиданья, мсье Никитин!» «Душечка Иван Саввич, приезжайте! Приезжайте!» Но нынче среди них была та, не похожая на подруг, что так смело предпочла Некрасова…
И, пожалуй, самое светлое, что увозил с собою Никитин, был ее образ: скромна, молчалива и не красавица, а глянешь – глаз не отведешь…
1974