Чтение онлайн

Является садовник Гункель и спрашивает, куда ему поставить два деревца в кадках. Работницы приносят букеты темных роз из питомника милостивой фрейлейн.

— А, черт подери! Отнесите их в клубную комнату! Эти собаки тоже придут — это ж надо! Еще одну!

Он снова поворачивается к Тюделю, который уже успел водрузить бутыль обратно на полку.

Не здороваясь, входит председатель ферейна.

— Ты пиво не забыл поставить на лед?

Тюдель кивает. Управляющий тем временем сам себя обслуживает. Потом, звучно прокашливаясь, он проходит в клубную комнату, куда уже прошел Гункель и обе женщины.

Праздник у велосипедистов начинается в пять часов в большом зале. В семь клубная комната начинает заполняться пришедшими на панихиду. Его милость хотел просто-напросто ее отменить. Потому что этот проныра Тюдель решил, что для панихиды достаточно велика и клубная комната. Взбодренный огненной водой, управляющий пытается выступить в роли миротворца. Он заполняет библиотеку раскатами своих аргументов:

— Я позволю себе заметить, что клубная комната и в самом деле имеет достаточные размеры.

— А что говорит госпожа пасторша? В полном ли составе придет ее патриотический женский ферейн?

— Придет, придет! Что ей еще говорить? С моей точки зрения, если мне позволено будет заметить, сочетание панихиды с танцами очень благоприятно. Чтоб, по крайней мере, все увидели, как… — он подыскивает нужное слово, — как кощунственно ведут себя красные. Я хочу сказать, во избежание недоразумений, надо бы в речи, я хочу сказать, надо бы в тексте речи…

Его милость задумчиво поворачивается к письменному столу. На столе лежит текст речи. Его милость решает не отменять панихиду.

Женщины, принесшие розы, под ручки отвели Фриду Венскат в клубную комнату. Фрида будет сидеть за кассой. Это для нее неплохо. Это для нее вообще лучше всего. Под столом кассы она может спрятать свои ноги. Они засунуты в суконные туфли — словно в две лодки. Фрида тоже сделала все от нее зависящее, чтобы украсить торжественную церемонию. На обрывке полотнища она вышила зеленым бисером надпись. Обрывок вырезан в форме солнца, и все это, вместе взятое, приколото кнопками к трибуне. А сколотил трибуну усадебный каретник.

«Покойся с миром» — такими словами сопровождает Фридина вышивка усопшую императрицу. «Покойся» получилось крупнее, чем «с миром», и сами буквы немного заваливаются набок. Стоят на шатких ногах — все равно как вышивавшая их Фрида.

Являются первые дети. Они робко жмутся к стенке и таращат глаза на Фриду. Фрида укрепила в волосах черный бант. Торжественно, как заезжая гостья, сидит она перед двумя поставленными одна на другую жестяными тарелками — это касса. Басовые раскаты танцевальной музыки сотрясают двери и стены. Двое конфирмантов втаскивают переносную фисгармонию пастора и молча ставят ее подле трибуны. В дверь заходят все новые и новые люди.

— Двадцать пфеннигов, — скромно и отчужденно говорит Фрида. Именно ее отец стоит сейчас перед ней и ищет деньги.

— А я думал, вход бесплатный. — И кучер Венскат смущенно роется в своих карманах.

— На покрытие расходов, — объясняет Фрида с неприступным видом.

— Это каких расходов? — Венскату удалось обнаружить десять пфеннигов.

— Аренда зала, кофе и тому подобное в пользу патриотического женского ферейна. О расходах на нитки для вышивания я уж и не говорю.

Венскат обнаружил в кармане своего жилета еще одну монету достоинством в десять пфеннигов. Теперь у него нет больше возражений против покрытия расходов.

— Ну, если подумать, расходы у вас, конечно, есть, это так…

Заявляется смотритель в высоком моющемся воротничке. Воротничок твердый, как дерево. В нем есть трещинки, тоненькие бороздки, куда во время мытья набивается грязь, словно темная кровь — в тонкие сосуды. Пышный узел его траурного галстука выглядит рамкой, в которой поблескивает золотая запонка воротничка. На его жене накидка из мерлушки. Волосы с пробором посредине смочены сахарной водой и гладко расчесаны на обе стороны.

Липе Кляйнерман надел под свой жениховский — он же для церкви — костюм белую шерстяную рубашку. Липе говорит сейчас на культурном языке, хотя и не пил сегодня.

Лопе стал к остальным ребятам. Они рассредоточились по всем стенкам. Буйные космы Лопе расчесаны сегодня на пробор. Кривой шов пробора тянется с левой стороны лба до правой стороны затылка. Затратив изрядное количество воды, Лопе принудил к послушанию непокорные волосы. Две крупных капли — как две слезы — высыхают на его пылающих щеках, оставляя на коже коричневато-серые следы. Скамьи, отведенные для работников имения, уже почти заполнены. На стульях, предназначенных для членов женского ферейна, тоже сидят несколько женщин. Карлина Вемпель с успехом могла бы уступить половину своего места толстой лавочнице Крампе. Карлина тощая и скрюченная. Словно вешалка для платьев. Среди работниц не видно только матери Лопе.

— Какое мне дело до вашей императрицы? — сказала она, повязывая Трудины волосы красным бантом. — Тоже мне императрица называется, смоталась в Голландию, там померла, а мне здесь из-за нее слезы лить?

— Для тебя нет ничего святого, — ворчит Липе, обрабатывая щеткой свой черный костюм.

— Тоже мне святые! Все они родились на свет голехоньки, вроде нас с тобой.

— Да только потом их сразу положили в золотую колыбельку, то-то и оно. — Липе сдувает пыль со своей шляпы.

— Когда я еще служила в замке, я видела однажды милостивого господина в одних подштанниках, ну и что с того?

— Он к тебе приставал?

— Болван!

Заявляется пастор — как и на любые похороны. Его серые глаза испытующе щурятся за позолоченными очками. Выясняется, что переносную фисгармонию поставили не туда, куда надо. Он не желает музицировать под трибуной, на которой стоит его милость, — все равно как Давид перед Саулом. Орге Пинк и Альберт Шнайдер бодро перетаскивают фисгармонию в другой угол. Там сидит каретник Бласко. Своим единственным глазом Бласко скучливо исследует заделку швов на коричневом полированном теле фисгармонии. Госпожа пасторша с пышной грудью и весело поблескивающими за стеклами пенсне глазками пересчитывает уже явившихся женщин из своего ферейна. Чтобы передать точный заказ на кофе.