Чтение онлайн

Каково же было мое удивление, когда я узнал нечто, совершенно обратное моим предположениям. Я уже обмолвился, что мой, в ту пору еще друг, Аксенов, участвовал в заседаниях кружка петрашевцев. И когда кружок был разоблачен, он тоже был взят под стражу. За свое участие в этой затее, он попал под следствие, на котором вел себя так возмутительно, по рассказам следователя, и так дерзко отвечал на вопросы, что ему тут же припомнили все многочисленные дуэли, все скандалы и разжаловали. Но этого показалось мало, и Аксенов был осужден на пять лет каторги.

Процесс еще продолжался и основных подозреваемых еще не осудили, а Алексея уже собирались отправлять этапом. Узнав об этом, я хотел было просить о свидании с ним, даже хотел было ходатайствовать за него, несмотря на то, что все еще продолжал считать его своим врагом и оскорбителем. Слишком уж он был поверхностным человеком, казалось мне, чтобы всерьез выступать с революционными идеями и организовывать бунт. Он и вмешался-то, скорее всего, в это дело от скуки… Как и во все прочее. Словом, я хотел как-то смягчить приговор.

Но мне не удалось с ним повидаться, а после я ничего не стал делать и ради его судьбы. За день до того, как быть отправленным в Сибирь, господину Аксенову удалось каким-то образом передать мне записку, которую принес чумазый маленький мальчишка, потребовавший за бумагу рубль. Письмо было такого содержания:

«Милый Валерий, я запомню то, что ты для меня сделал и обязательно отплачу тебе при первой возможности. Твой друг Алексей».

Признаюсь, сначала я ничего не понял. И только позже, в разговоре со следователем, который допрашивал Аксенова, я понял смысл этой записки. Алексей, оказывается, решил, что это я донес на него в полицию, ведь его забрали из дома позже, чем остальных заговорщиков, на целые сутки. Получалось, что винил в этом он меня, а записка содержала прямую угрозу и намек на месть. После этого я оскорбился и перестал предпринимать какие бы то ни было попытки для того, чтобы вызволить его из Сибири.

Что касается Елизаветы Михайловны, то я посылал ей письма, а она их не принимала, я приезжал с визитом, а она не покидала своей комнаты. Я не мог увидеть ее ни на балах, ни в театрах, ни на улице – она никуда не выходила из своего дома. Я предпринимал попытки снова и снова, но тщетно. А затем я смирился. Видимо, и Лизонька считала, что это я виноват в случившемся с Аксеновым…

И только зимой, увидев ее на маскараде и узнав ее даже под маской, я наконец-то получил возможность с ней объясниться. Вскоре мы поженились.

Генерал помолчал. Затем поднялся из кресла и прошел к окну. Он молчал какое-то время, затем подошел к своему столу, открыл один из ящиков и, порывшись в каких-то бумагах, достал конверт. Он открыл его, вынул несколько листов и, выбрав один из них, приблизился ко мне и протянул бумагу.

– Прочтите, Екатерина Алексеевна, – сказал он. – Думаю, что вы поймете…

Я взяла исписанный мелким почерком лист и прочла по-французски:

«…А теперь, mоn cheri, я должна рассказать тебе о том, о чем сама недавно узнала. Ты помнишь тот скандал с Аксеновым? Конечно, разве ты мог его забыть! Прости, что напоминаю тебе эту некрасивую историю, но дело все в том, что этот господин, как ты, наверное, догадываешься, уже отбыл свой срок и после этого, как сказали мне, прибыл в Саратов на жительство, получив на то величайшее соизволение. Как мне удалось узнать, он стал послушником в каком-то из саратовских монастырей. Говорят, что каторга совершенно его изменила, но я знаю, ты считаешь, что взрослого человека практически невозможно переменить. Однако смею тебе напомнить, что „невозможное человеку, возможно Богу“. И все же, я решилась написать тебе о том, что он, по всей видимости, находится в непосредственной близости от тебя и твоей семьи. Не знаю, может быть, Господь на самом деле изменил его, по крайней мере, для Него это было бы несложно. И все же… Все же, лучше, если ты будешь об этом знать… Надеюсь, что ты его простил…»

Дальше шли рассуждения, не имеющие отношения к делу, поэтому я вернула лист генералу и спросила:

– Значит, Аксенов здесь? И давно вы узнали об этом?

– На прошлой неделе, – сказал генерал, вновь пряча листы в конверт. – Мне написала об этом моя кузина, княгиня Шелехова. Поначалу я не придал этому особого значения и ничего не сказал супруге, не желая тревожить ее лишний раз. Да и опасаясь, если честно, – махнул он рукой. – Но теперь… Согласитесь, что после того, что случилось с Никой, – его глаза помимо воли наполнились слезами, и генерал смущенно отвернулся. – После этого… – голос дрогнул.

– Я понимаю ход ваших мыслей, – сказала я. – Наверное, я тоже посчитала бы, что похищение связано с этим человеком. Однако позвольте спросить, Валерий Никифорович, давно ли Аксенов здесь?

– Этого я не знаю, – честно признался генерал. – Его срок должен был закончиться еще четыре года назад… А давно ли он здесь и правда ли то, что он в каком-то монастыре… Этого я не знаю. Честно признаюсь вам, Екатерина Алексеевна, – продолжил он, снова сев в кресло, – у меня не найдется сил встретиться с ним, хотя я и прекрасно понимаю, что должен разобраться с этим самостоятельно. Поэтому я рассказал вам и поэтому я прошу вашей помощи…

– Я все понимаю, – кивнула я. – Завтра же я навещу мужской монастырь и постараюсь узнать о его, якобы, послушнике. Будем надеяться, что это мне удастся…

Мы еще некоторое время помолчали. Затем я хотела отправиться домой и уже внизу встретилась с господином Поздняковым, который, по всей видимости, пребывал в приподнятом расположении духа:

– Ну, как ваша купчиха? – спросил он.

– А разве вы сами не знаете? – ответила я ему в тон. – Судя по вашему хитрому взгляду, вам известно о ней не меньше, чем мне. Скажите, она действительно в лечебнице?

– Действительно, Екатерина Алексеевна. Я должен повиниться. Правда, я узнал это только сейчас, от самого господина Рюккера. Он признался мне, что ее нервное расстройство прогрессирует, и она изолирована, поскольку становится попросту опасной для общества.

– Я так и думала, – ответила я. – А случилось это, надо полагать, третьего дня, после происшествия на Верхнем базаре, т. е. за день похищения Ники.

– Так точно-с, Екатерина Алексеевна, – церемонно поклонился он. – Что хозяева?

– Плохо, – вздохнула я. – Елизавета Михайловна не выходила из комнаты, а генерал сейчас у себя в кабинете. Однако мне пора. Завтра с утра мне предстоит поездка за город, поэтому я хотела бы отдохнуть. С вашего позволения…

– Не скажете, куда едете? – поинтересовался Поздняков.

– Пока не могу, – ответила я. – Единственное, что могу сказать, давайте встретимся завтра после обеда. Если хотите, у меня.

– Разумеется, Екатерина Алексеевна, – мило улыбнулся он, и мы попрощались.