Поиски счастья
Шрифт:
Как и всегда, друзья на всю ночь засели за столом в комнате Мартина, и хозяин поведал о «красном большевике», о предстоящем выезде, о своих планах — обзавестись шхуной и заняться контрабандной торговлей.
Олаф молчал.
Он о чем-то думал.
— Ты знаешь, Олаф, что-то мне страшно плыть с чернобородым. Думаю, подозревает он, что все эти годы я надувал его. Ведь только тебе продал на сотню тысяч. — Мартин уселся поудобнее. — Он всегда как-то странно смотрит на меня. Ты ведь знаешь, что я и раньше избегал подниматься к нему на борт, а если и случалось, то вот это, — он похлопал себя по заднему карману, — всегда держал наготове.
Эриксон наполнил стопку, выпил. Какие-то еще не совсем ясные, но заманчивые мысли зашевелились в его мозгу.
— Он подойдет за пушниной со дня на день, — продолжал Мартин.
Олаф раздумывал о том, что торговать, как видно, придется со значительными трудностями, раз большевики добрались сюда; его раздражало, что вместо поставщика Мартин намерен стать его дополнительным конкурентом. Боязнь Джонсона плыть со своим компаньоном наталкивала Эриксона на смелые мысли.
— Как ты думаешь, Олаф, если он догадывается, то не окажется ли наше с ним совместное плавание удобным для него случаем, чтобы рассчитаться со мной?
— Я сам боюсь его, Мартин. Глаза, бородища, весь его вид не внушают доверия. Ты прав. Он ведь вооружил пушкой «Морского волка» — ты знаешь? — Олаф помолчал. — Что ж, плыви со мной.
— Я никогда не сомневался в тебе, Олаф, но меня связывает его пушнина.
Эриксон снова умолк и снова надолго. В комнате было сизо от дыма. От нехватки кислорода лампа под потолком помигивала, За окном стоял полярный полумрак.
— Есть план, Мартин, — неожиданно заговорил Олаф, когда его друг уже было задремал, склонив голову на стол между бутылками, тарелками, банками.
— План? Какой план? — оживился Джонсон.
— Сколько ты припас «хвостов» для чернобородого?
— Три тысячи, а что?
— Они стоят денег… — задумчиво, как бы сам себе, заметил Эриксон.
Хозяин зажег потухшую сигару, поднял редкие брови.
— Ты оставишь письмо, что пушнину забрали большевики…
Джонсон встал.
— Это оригинально, — еще неуверенно откликнулся он. — А если он встретит меня в Штатах?
— Ты повторишь ему то же самое, — усмехнулся Эриксон. — А впрочем, давай-ка спать, — и он аппетитно потянулся.
— Что? Спать? А куда же пушнину? Тебе?
— Пополам, — зевая, пояснил Олаф, всем своим видом показывая, что его совсем не интересует это дело, и он знает, что Мартин на такой вариант все равно не пойдет.
Теперь смолк Джонсон. Он шагал поперек комнаты — три шага туда, три обратно. За ним тянулись слои табачного дыма. Мысль Олафа поразила его своей простотой и такими заманчивыми возможностями. Но было немного страшно. Было жалко отдать Эриксону полторы тысячи «хвостов». Однако так приятно напакостить чернобородому и большевику! Пусть-ка попробует чернобородый потребовать несуществующую пушнину у Камчатского губревкома!
— Надоела эта жизнь, — прервал его размышления Эриксон. — Кончать думаю. Вложу капитал в издание газеты. Дядя на этом деле сделал миллион. Зовет меня.
— Миллион на газете?
— Ты, я вижу, совсем одичал тут, Мартин. Тебе пора в Штаты.
Всю ночь не потухал огонь в комнате Джонсона, а утром распахнулись двери склада, и потекли ценности чернобородого в трюмы Олафа Эриксона. Тот даже не подозревал о таком количестве заготовок!
К полудню рейд опустел.
Теперь друзья сидели в капитанской каюте. Тут же стоял окованный сундук Мартина Джонсона.
— Сознайся, бродяга, что тебе повезло: полторы тысячи «хвостов» за доставку пассажира!
— А план, а текст письма ты разве ни во что не ценишь?
Смеясь, они выпили. Мартин хмелел.
— В конце концов, бродяга, мы неплохо с тобой пожили… — он хлопнул приятеля по плечу. — Предлагаю — за дружбу!
Выпили снова.
Мартину стало совсем весело.
Выпили еще. Тост предложил Эриксон. Себе он наливал из другого графина воду…
Вскоре Джонсон прилег и сразу заснул.
— Олл-райт! — потирая руки, пробормотал Олаф, подошел к другу, вытащил из заднего кармана его брюк браунинг, сунул в стол, достал веревку и, не торопясь опутал ею ноги, а затем руки Мартина. Совершенно пьяный, тот только изредка мычал. Обшарив карманы жертвы, Эриксон нашел ключи и под музыку замка открыл окованный сундук. Там лежали пачки долларов и банковые квитанции. Капитан начал подсчитывать. Квитанции с 1902 года, их целая пачка!
— О, они на предъявителя! Совсем хорошо! Тысяча, две, пять, десять…
Знал бы Эриксон, что они фальшивые!
Мартину, вероятно, снился сон: он ворочался, что-то бубнил, стонал.
Олаф пересчитывал тугие пачки долларов; среди них он узнал и те, которыми сам платил Мартину за пушнину. Подведя итог, Эриксон захлопнул сундук. В замке снова заиграла музыка.
Джонсон испуганно открыл глаза, страшно повел ими, еще не понимая, явь это или сон. Хмель — как вышибло!
— Олаф! — дико закричал он, увидев, что связан.
Не спеша, тот подошел к нему.
— Какой же ты осел, Мартин! Ведь у тебя четверть миллиона! — возбужденно воскликнул капитан.
Джонсон только вращал безумными глазами. Эриксон махнул рукой.
— Впрочем, я всегда считал тебя недалеким. — Он отошел к столу, налил себе теперь уже настоящего виски.
— За идиотов! — провозгласил он тост и выпил.
— Олаф… — упавшим голосом повторил его друг, еще не веря, что все это правда.
Ни один мускул не дрогнул на лице Олафа Эриксона. Он вытащил из кармана грязный носовой платок и заткнул им Мартину рот. Извиваясь, как червь, Джонсон забился, замычал, глаза словно пытались выскочить из орбит. Он свалился с койки.