Чтение онлайн

— Как ты не можешь понять, глаз режиссера по мне уже пристрелялся. Он замылен и уже не видит во мне перемен и моей игры. А когда я выйду в новом виде, то на меня и смотреть будут по-новому и роль прозвучит иначе.

— Остроумно.

— Надеюсь, ты есть не хочешь?

— Съел биг-мак в машине, зная твое нетерпение.

— Ладно. Выпей для храбрости.

Она взяла его за руку, отвела на кухню. На столе стояла бутылка с остатками вина и чистый фужер.

— Ладно. Выпить можно для снятия усталости. Он взял бутылку, налил себе вина и выпил. Они вернулись в комнату.

— Значит, так, — волновалась девушка. — Репетируем финал. Я не могу читать последний монолог над подушкой, мне нужно видеть лицо любимого.

— А, это после того, как он стреляется?

— Ну конечно же, ты сам все помнишь.

— А где же пистолет?

Тая подвела его к письменному столу и выдвинула ящик.

— Вот он лежит.

— Красивая игрушка.

Он потянул руку, но она задвинула ящик на место.

— В театре взяла до завтра. Еще наиграешься. Текст помнишь?

— А что там помнить, две фразы.

— Отлично. Говоришь, подходишь к столу, достаешь оружие, приставляешь к виску, нажимаешь курок и падаешь. Но только на спину, чтобы я видела твое лицо.

И умоляю тебя, Пашенька, сделай все по-серьезному. И не расколись, когда будешь изображать мертвого. Все испортишь. Знаешь, чего мне стоит начинать все сначала.

— Ну все, все. Я серьезен, как Смоктуновский в Гамлете.

— Вставай посреди комнаты, а я отойду к двери. Они заняли мизансцены, и Тая начала.

— Не все так просто, Джек! Это не измена. Я по-прежнему люблю тебя. Но ты теперь беден, а Ральф богат. Кто же виноват, что твой отец решил все состояние оставить твоему брату, а не тебе. Я ухожу к нему с болью в сердце.

— Значит, все дело в деньгах? Твоя любовь измеряется долларами? Женщина, которой я отдал свое сердце, уходит к моему родному брату? Вы не люди! Вы мерзопакостные корыстные животные.

Павел подошел к столу, выдвинул ящик, взял револьвер и взвел курок.

— Не смей, Джек! Только не это! — вскрикнула она.

— Мне больше нечего делать на этом свете.

Он приставил пистолет к виску и нажал на спусковой крючок. Прогремел выстрел. Голова Павла качнулась, словно ее пнули ногой, и он свалился на пол.

Минуту Тая стояла на месте и смотрела, как льется кровь по лицу «любимого».

— Ты прав. На этом свете тебе делать нечего. Умничка, Паша! Переиграл Смоктуновского. Такой талант пропадал.

Спектакль закончился, и приходилось возвращаться к обычным делам. Можно бы и поплакать, но некогда.

Два трупа в квартире ее не смущали. Главное, ничего не упустить и соблюдать осторожность.

Она отправилась на кухню, не забыв при этом надеть перчатки. Бокал, из которого пила Ляля, присоединился на столе к Пашиному бокалу.

Действовала Таисия методично, не торопясь. Даже труп сестры не забыла обрызгать знаменитыми духами.

Через полчаса она уходила из дома в норковой шубке сестры и с ее сумочкой.

Красные «жигули» так и остались стоять под окнами. Красотка поймала себе такси.

Степан Марецкий пожал плечами и глянул на стоящих в дверях музыкантов.

— И что? — хрипло спросил он. Голос майор сорвал раньше, теперь мог только хрипеть.

— Да ничего. Я же говорю, дверь мы открыли своими ключами. Ровно в десять, как договорились. На звонок никто не отвечал. Ну мы сами вошли. А тут такая сцена.

Кроме экспертов и Сухорукова присутствовали Журавлев и Настя. Марецкий сам их вызвал.

— Что скажете, Виктор Николасвич? — обратился он к врачу.

— Много могу сказать. Оба умерли примерно в одно и тоже время. Где-то в районе шести вечера…

— Мы привезли его домой в пять, — перебил музыкант, — дверь нам открыла та женщина, что лежит на кровати. Мы обалдели. Очень похожа на Ингу, но темненькая. Ну мы и купились.

— Ладно, помолчи пока. Продолжайте, Виктор Николасвич, — прохрипел Марецкий.

— Знаешь что, Степа, делай со мной что хочешь, но могу дать голову на отсечение, что этот парень сам застрелился. Ну невозможно с такой точностью воспроизвести инсценировку. Уверен, что вскрытие покажет, а женщина убита раньше.

— А что с револьвером? — глянул Марецкий на Кораблева.

— "Будьдог" австрийского производства, тридцать девятого года, пятый калибр, барабан на семь патронов. Все простреляны. Таким «Абвер» во время войны снабжал своих агентов женского пола. Легкий, удобный, маленький. Игрушка.

— Игрушка семерых уложила.

Журавлев подал бумагу Марецкому.

— Этот револьвер Ольга Ципканская забрала у предпринимателя Капелина. А это — дарственная его бабке от командования.

— А что ты раньше молчал?

— Не успел. И вряд ли тебе могла помочь эта бумажка без оружия.

Сухарев высыпал содержимое женской сумочки на стол.

— Только руками ничего не трогай, — предупредил Кораблев.

— Я не трогаю. Вот пузырек с ее знаменитыми духами, которыми и в этой квартире все комнаты провоняли. Паспорт, права, кошелек, пудреница, тушь…

— Ты сказал права? — переспросил Марецкий.

— Да ее машина здесь у подъезда стоит, — пояснил Журавлев. — И купил ей «жигули» все тот же Капелин два года назад.

— Сплошные открытия! — хлопнул себя по бедрам Марецкий. — Пристально посмотрев на Вадима, он спросил:

— На фотографии было семь мужчин, а что делать с седьмым? Это тот, что стоял задницей к объективу? Может, он и есть убийца? Что скажешь, следопыт?

— Скажу, что седьмая пуля предназначалась для писателя Вениамина Гортинского. Он уехал в Альпы и там погиб под снежной лавиной. Некролог в «Литературке» печатали. Журавлев подал ему журнал «Профиль», развернутый на той странице, где вся компания присутствовала за новогодним столом. — Здесь все, кто пострадал от «Бульдога» и даже парочка лишних.