Покорители, Шамсутдинов Николай

Покорители

на обложку

Шамсутдинов Николай

Шрифт:

Загостившийся в жизни, страницы горбом, Чёрствый сгусток подложной реальности, если б не ком В нищем горле, взращённый за десятилетья, Пребывает альбом, с родословной — в былом. Без доверия к Паркам, с изнанки осеннего дня Осыпаются воспоминания, ибо, дразня Улизнувших от прялки их, словно Улисса, Обязательства места и времени гонят меня По слепым фотографиям… Запечатлённый наив Поз… оборок… и рюшей… и, в шелесте их, объектив, Испокон — бельмо вечности, не лицемерит надежде Удержаться в грядущем, но — к прошлому взор обратив. Вспять пустившись от яви, юнец, навести праотца В буколических сумерках, чтоб, долистав до конца И вздыхая, столкнуться с подтёком забвенья На последней странице, студёная, вместо лица.

Чохом, сцепив побелевшие пальцы в кулак, О подступающем судят, при дороговизне Выводов, по притяжению жизни к нам — как По притяжению жалости к жизни. Но, за Бодлером свои забывая года, В полночь, покуда Борей собирает трофеи, Уединенье, как внял ты, приятней, когда Есть кто-то рядом… Подъёмная сила идеи Не увлекает в зенит. И, на что ни греши С горечью, всё разрешается спазмою млечной, Ведь у прокравшейся кротко по краю души Нет ни лукавства, ни умысла нет — в быстротечной Точности выбора, ибо, дичась, и судьба Делает выбор… Рядясь в отслужившую нанку, Что облюбовывает, забурев, голытьба, Пасмурней возраст и вывернутый наизнанку, Словно чулок, открывает испод. Как ни пьём, Злей пробуждение и беспробудней невежда, Ровно не ведая, что умирают в своём Времени, ибо в чужом — остаётся надежда На невозможное… Но, демонстрируя нрав, «У-у-у, меднолобого», лишь переводят дыханье, Зубы в душевной изжоге до скрежета сжав, Ведь, накипев, монолог монолита — молчанье, Если б не он, чумовой, в полувеке отсель, От-ра-да юности, в пику достойным примерам, Пьян, в категории императива, бордель Яростней за полночь — в противоборстве с Бодлером, И по сю пору знойно поющим бедлам В сей вакханалии плоти, пока в укоризне Недостижимому смерть открывается вам Лишь в полноте полновесной по-вешнему жизни… Не греши отрешением от мелочей — за спиной У любви, что дерзит обыдёнщине, на полпути К отемненью ума… Под заносами снов, дубликат Преисподней — предместье, взбивающее вороньё Над промозглыми кровлями, всё сокрушительней в них, Мелочах… Бездна без содержания, замкнут в себе День мой, что, в расслоении слова, заждался меня, Как этюдник — колодника, как подмастерья — верстак, Задубев. И порой ничего прозорливее нет Слепоты ясновидца, что перенимает черты Пестуна… Я не помню, преследуем слякотью, чем Я живу и, с заочною родиной в горних, зачем. В безразличье, не пылкое лето — глухая зима На душе; и хандра, что идёт, посвежевшая, в рост, В скопище лит. скопцов, обирающих жизнь, не даёт Отдышаться, как ни увлекаем иными в тщету… от себя… Отступающий в неврастению, как в нишу, глаза Прикрывает брюзга и в лицо ортодокса в упор Неотрывно глядит, словно тянется ввысь, озерцо Из студёного сна, что слезинка — пространство, свежо… Обращая к себе, сокрушительнее тишина Из окна и дороже, в её модуляциях, нет, Чем приветить приветные в ней проливные черты Неизменной предстательницы за любого из нас. Заглядывая спутнице за лиф, Рискуют репутацией, собой Не подменяя фавна… Теребя Развешенные сети переулка, Сентябрь, с оглядкой на пернатый миф, Проштемпелёван палою листвой, И, в раздраженье от самой себя, Лютует в репродукторе мазурка. Блеск моря, как и при «Арго», слепит, Возлюбленных морочит Гименей, Свежо, в виду рождений, свадеб, тризн, Морская зыбь обозревает сушу. Чужая воля на ветру следит, Как, с бездной, разверзающейся в ней, Обуревает вас чужая жизнь, Одним движеньем вжавшаяся в душу. В сетях импровизирует Эол… Заигрывая с фатумом, петит, Не более, чем вечности закут, Мир возлюбим последнею любовью, Он, гол в надсадных проявленьях, зол, Исподтишка бьёт и, клянусь, язвит… Его бичуют и, вскипев, клянут, Но если рвут, то с мукою и болью…