Политика
Шрифт:
Двое ребят – примерно, мои ровесники – стоят у окна, курят и пьют пиво из бутылок. Один – невысокий, стриженый налысо, со шрамами на голове и поломанным носом. Второй – с длинными волосами, серьгой в ухе и фенечками.
– …Ну и, короче, он подваливает ко мне – ну, типа, что за дела и хуе-мое и тэ дэ и тэ пэ, – рассказывает лысый. – И я ему прямого. Он – на жопу.
Лысый делает затяжку, и я вижу, как дрожат его пальцы.
Я выхожу из туалета. По коридору идет Поэтесса. Я так ее называю, потому что случайно узнал, что она пишет стихи.
Это было во второй день утром. После завтрака меня вызвали к врачу, в ординаторскую. Врачей там оказалось двое, обе женщины. Когда я вошел, одна из них уже разговаривала с Поэтессой – бледной, коротко стриженной, в черном спортивном костюме. Я сел на стул у другого стола и оказался к ним спиной.
«Моя» врач посмотрела на меня и подбадривающе улыбнулась.
– На что жалуемся, молодой человек?
– Ну, безразличие какое-то ко всему, ничего делать не хочется.
– А когда началось?
– Не знаю. Не помню. А вообще – не так давно. Этой осенью.
– А причины какие-нибудь были? Ну, там, разрыв с девушкой?
– Нет, не было.
– А девушка есть у тебя?
– Нету.
– И не было?
– Была.
– И что?
– Разошлись.
– Мирно и спокойно?
– Да, мирно и спокойно.
– Ты расстроился?
– Нет, не очень.
– Почему?
– Не знаю.
Образовалась пауза, и я услышал, как вторая врач спросила у Поэтессы:
– И ты вообще не хотела идти домой?
– Нет, не хотела. Оставалась на работе и сидела там и писала стихи…
«Моя» врач полистала мою историю болезни, подняла на меня глаза и снова улыбнулась.
– Ну, пока ничего страшного я у тебя не вижу, Владимир. Некоторое нервное истощение. Отсюда – апатия и безразличие. Никаких симптомов депрессии нет. Полежишь, пройдешь курс – уколы, таблетки, иглоукалывание…
– …Ты до сих пор пишешь стихи?
– Да, пишу.
– А пробовала их публиковать?
– Нет. А зачем?
– Ну, можешь идти, – сказала «моя» врач.
– Спасибо.
Я встал и вышел, закрыв за собой дверь.
Утро. Только что закончился завтрак. Я иду в процедурный кабинет на укол. В процедурном пахнет спиртом. Пожилая медсестра отбивает головку у капсулы с лекарством, набирает его в шприц и колет меня в задницу. Ногу сводит противная судорога. Я натягиваю штаны и, прихрамывая, выхожу из кабинета.
В палате вытаскиваю из шкафа куртку, надеваю ботинки и иду гулять. Выпал снег, и унылый окраинный пейзаж с корпусами заводов, пустырями, железной дорогой, автостоянками и облезлыми домами, кажется каким-то новым.
Прохожу мимо магазина. У дверей стоят несколько алкашей. Они смотрят на меня злобно и тоскливо. Внизу, у речушки, гуляет Поэтесса. На ней черная куртка и темно-синяя вязаная шапочка.
Мне хочется подойти к ней и познакомиться и поговорить о чем-нибудь, может быть, о стихах… Но я знаю, что никогда не подойду.
После тихого часа ко мне приходит мама – приносит апельсиновый сок, бананы и яблоки.
– Ну, как ты здесь?
– Нормально.
– Что-нибудь болит?
– Нет, все в порядке.
– А настроение как?
– И настроение нормальное.
– Смотрю, ты совсем не рад меня видеть.
– Рад, конечно. Что ты такое говоришь?
– По твоему голосу этого не скажешь.
– Обычный голос.
Мама смотрит по сторонам. Соседей сейчас нет. У них на тумбочках – книги, и яблоки, и бананы, и апельсиновый сок, и стаканы, с которыми мы ходим в столовую.
– А как тебя пустили в палату?
– Обыкновенно. Поговорила с дежурной медсестрой – она и разрешила. Я пообещала, что недолго.
– Обычно не пускают никого. Все сидят в фойе.
– Видела я это ваше фойе. Там сейчас даже сесть негде – все занято. Поговорить по человечески не дадут.
Говорить нам больше не о чем. Я механически открываю «Солярис» – я читал его перед приходом мамы. Прочитываю полстраницы. Мама недовольно говорит:
– Ты что, книжку читаешь? Тебе со мной и говорить не о чем?
Я закрываю книгу и смотрю на нее. Она улыбается и обнимает меня. Я молчу.
Вечером сижу в коридоре и смотрю телевизор. Рядом еще человек десять. По телевизору – бразильский сериал. Я не видел ни одной предыдущей серии, и не знаю, о чем речь, но мне надоела палата, надоели соседи, и я просто хотел куда-нибудь сбежать.
На посту медсестры начинает звонить телефон – один гудок за другим: значит, междугородный звонок. Толстая тетка в спортивных штанах, обтягивающих ее зад так плотно, что пропечатываются контуры трусов, вскакивает и бежит к посту.
– Ес, хэллоу май дарлинг, – орет она в трубку. Народ поворачивает головы в ее сторону.
– Ес. Ес. Ай ноу. Ес, – продолжает она орать, потом надолго замолкает: слушает. Ей лет тридцать пять, и у нее нелепая завивка на выбеленных волосах.
– Ай мис ю, ай нид ю, ай лов ю, – орет она и кладет трубку. На место не возвращается, а уходит в свою палату на другом конце коридора.
– Вот выйдет замуж за своего голландца, вылечится там, и будет жить «тип-топ», а мы будем тут всю жизнь париться. Так ведь? – говорит тощая некрасивая тетка. Никто ей не отвечает.
Меня вызывают на иглоукалывание. Врача еще нет – она приходит три раза в неделю из другой больницы, и сейчас опаздывает. Я лежу на кушетке в полутемной комнате. За неплотно прикрытой дверью разговаривают медсестры.
– …а он еще и орет. Понимает ведь, на какую зарплату здесь люди работают, но все туда же.