Чтение онлайн

44

— Наташа, расскажи, что там случилось? — Андрей Максимович Доля поинтересовался у жены, когда она после напряжённых событий вернулась домой.

— Ой, Андрюшенька, там, как на фронте, полный ужас, шесть раненых, один насмерть. Совсем маленький. Родители убиваются, смотреть сил не было, сердце разрывается.

— Как же эта машина попала в реку, разобрались?

— Не знаю, помоему, никого в кабине не было, или я чтото не дослушала. Не знаю.

— Ну вот, главного ты и не знаешь, глухая тетеря.

— Главное, там на берегу — спасать мальчишек. А кто там рулил или никто не рулил, разве это моё дело? Я вон перевязала, температуру сбила, и ладно. Завтра от столбняка уколы сделаю, вот и вся премудрость, а ты говоришь, глухая. Да имто, раненым, не интересно, кто за рулём сидел, им лечение подавай, помощь оказывай, и всё тут. Вспомни, когда тебя, раненного, тащила с передовой, ты чтото не спрашивал меня, знаю я фамилию того снайпера или не знаю, что тебя так серьёзно ранил. Ты одно твердил, дойдём или нет? Вот это действительно важно было. Так и для всех остальных, когда чтото заболит, так и мысли об одном и том же. Ну а сытые да здоровые о чём угодно думать могут, и кто, и где, и с кем, и почему, и подай, и поднеси, срамота одна, да и только. Когда у человека не болит, ведь он и не человек вроде, а так и не поймёшь кто, вроде поганый мешок с собственными похотями.

— Значит, и я для тебя «не поймёшь кто»?

— Отстань, а? Я устала, прилечь бы мне. А ты хочешь чтото узнать, так иди на улицу, там только и трещат об этом. Одним курам пока ничего не известно, у них можешь не спрашивать, да и то к утру и до них дойдёт, наверное.

45

Николай подошёл к Лёвкиному дому несколько минут спустя. У ворот стояла толпа женщин и старушек, только и разговоров было, что про Брызгина. Судачат, перебивая друг друга, но до странности тихо. Чтобы куча женщин в одном месте и такая тишина — небывальщина какаято. Сверхстранно. Всё это, вместе взятое, не на шутку встревожило Николая.

— Тётя Шура, рассказывай, что там такое?

— Ой, Колькя, и не ведаю, шо говорыть. Ружжо у няго в руках. Захупорылся со усих сторон, не войтить. Прямо не знаю, и шо там таке туорытся, он бубныть тики, шо ты усэ знаш, со странным южным акцентом заговорила тётя Шура. Она и в самом деле ничего понять не могла. Оказалось, что Брызгин вытолкал её из дома и запер за ней дверь. В руках у него была малокалиберная винтовка, ружьё небольших размеров, но страшной убойной силы классный образец Тульского завода, с магазином на пять патронов. Что и говорить, серьёзное оружие, как всё может получиться дальше, разве угадаешь заранее.

Да! Люди боятся вида смерти. Прописная истина, скажете вы. Точно, согласен. Но ещё страшнее для человека — вид предсмертия, это когда точно известно, что следующий кадр — смерть. Кто из нас, сидя в кинотеатре, не отворачивался и не зажмуривал своих глаз. Вот, вот главный герой погибнет, меч над его головой, начинает скользить вниз, разрезая воздух, и обрушивается на его беззащитную голову. Уверен, что кадра, когда меч касается головы и кровь брызгами разлетается в разные стороны, никто не видел. Потом раскрываются глаза, от некоторых лиц в стороны убираются ладони, все наблюдают пошатывание и плавное падение актёра. Всем точно известно, что при съёмках ни один из них не пострадал, об этом и пишут в конечных титрах фильмов. Но насколько страшна картина предсмертия, вид именно той видимой грани между живым организмом и мёртвым. Видеть это настолько тяжело, что только особо тренированные способны созерцать нечто подобное, да и те не всегда выдерживают. Фронтовики, вспоминая гибель друзей, случившуюся на их глазах, не могли сдержать слёз и не стеснялись плакать, потому что перед глазами вставала страшная картина увиденного когдато давно, предсмертия. Тяжела ноша у палачей — постоянно наблюдать предсмертие своей жертвы. Эти настолько черствеют душой, что буквально становятся другими людьми, отличными от нас — простых обывателей. Если Господь сделал нас, людей, смертными, то сам дьявол придумал показывать нам сцены предсмертия, чтобы высушивать и делать бесчувственными наши души. Наблюдая это, с ума сойти можно, если вовремя не зажмуриться. Во времена боёв гладиаторов целые стадионы зажмуривались, чтобы не видеть этого. Историки пишут, что потом попривыкли и смотрели с наслаждением, как мы обычное кино, некоторые даже зевали от скуки.

Кстати, совсем не трудно в это поверить, достаточно вспомнить Москву на стыке веков, такого количества палачейдобровольцев, убивающих с наслаждением, страна ещё не знала никогда. Такого количества насильственных смертей на улицах мирной столицы и других городов тоже никогда прежде не бывало. Я не беру в расчёт военных палачей ГУЛАГа, это особый случай.

Спасательпсихолог, теперь ещё и реаниматор поневоле, Николай больше всего боялся, что не удастся спасти глупого Лёвку. Что тот казнит себя сам и не сможет преодолеть тяжёлой моральной нагрузки, так неожиданно свалившейся на него. Но больше всего ему было страшно от одной мысли: «А что если Лёвка сдуру застрелится на моих глазах». Дрожь пробегала по телу от этого. Почемуто сейчас он не подумал о том, что сорвавшийся человек в состоянии сильнейшего психического расстройства может стрельнуть в него самого или ещё в когонибудь. Как говорится, «руки не дошли» об этом подумать.

Минутудругую, пока Николай собирался с духом, чтобы войти в дом, в этот момент к ним подошёл, даже не подошёл, а подлетел Иван Тимощук, напарник Брызгина и водитель второй амбулатории «труповозки». До него через соседей долетела эта жуткая история, и, недолго думая, он стремглав помчался к дому своего приятеля. Парой с Николаем они вошли в дом. Дверь почемуто оказалась открыта.

В полном напряжении, словно партизаны в глубоком тылу врага, каждой клеточкой тела ощущая всё происходящее вокруг, они медленно продвигались по коридору. Здесь у входа в большую комнату они остановились и прислушались к звукам, похожим на слабые всхлипывания, которые доносились из спальни. Теперь через комнату они почти бежали, громко топая обувью по дощатому полу. У входа в спальню их остановил знакомый обоим Лёвкин голос. Он громко с надрывом прокричал:

— Не входите, у меня винтовка, застрелю!

Ошарашенные мужики буквально замерли на месте. Первым спохватился Иван:

— Лёвик! Ты что, очумел? Не стреляй, это я, Иван, твой друг. Я спросить зашёл, у тебя в бензобаке горючка ещё осталась? Я накатался сегодня по кошарам, в баке ноль топлива, а завтра заправка откроется только в девять. Лёвик, одолжи ведёрко бензина, я тебе верну, и магарыч с меня. Как, договоримся, друган?

Ванька догадался, что нужно заговорить беднягу и попытаться вырвать у него из рук смертоносный ствол. Так написано в детективах, которыми он зачитывался. Поэтому, болтая всякую чушь, Иван медленно приоткрыл дверь в спальню, Николай двинулся за ним следом, и они оба оказались лицом к лицу с перепуганным Лёвкой.

Его заплаканное лицо было искажено в страшной гримасе, во взгляде помутневших глаз виделось опустошение. Винтовка действительно была у него в руках. Стволом она упиралась в его подбородок, а приклад был зажат промеж коленок. Сидел он на корточках, не касаясь пола, спиной одновременно прижавшись к стене и к спинке кровати. Пугающее зрелище заставило обоих вздрогнуть и во второй раз за последнее время замереть. Нарушить тишину было опасно, каждая фраза могла спровоцировать бедолагу к действию. Прерывистым от волнения голосом Иван вновь заговорил:

— Я ббенззин у тебя спрашшивал, ты как, дашь? Выручай, Лёвик, я для тебя что угодно…

Николай из всего этого базара понял одно, что Лёвка сейчас не соображает, о чём идёт речь, что он совершенно отвлечён от реально происходящего и как будто находится далеко отсюда. Явное помешательство, умственный перебор. Глядя вдаль, сквозь потолок и стены, он едва шевелил губами, вроде бы разговаривал с кемто далёким.

Николай не выдержал дальнейшего напряжения и заговорил:

— Не дури, Лёва, оставь ружьё, всё будет нормально, я тебе говорю, встань, пойдём с нами.