Чтение онлайн

— На прошлой неделе она укусила меня. Даже кровь пошла.

Том-беби Босоногий вернулся с бутылкой старого бурбона в руке и парой стаканчиков.

— А ты расскажи, мама, что ты с ней сделала, и они с удовольствием послушают.

— Что он там говорит? — спросила Хуанита у Перри.

— Неужто что-то умное? — И полукровке. — Займись делом, Мямля, займись делом.

Том-беби протянул стаканчик с виски Перри, а другой — Джою. Приложившись к третьему стаканчику, он снова расположился в своем кресле-качалке.

Хуанита схватила со столика тарелку для печений тяжелого стекла.

— Принцесса! — угрожающе рявкнула она, имея в виду пустую емкость.

— Ох! — Принцесса искусно изобразил удивление. — Прости меня, мама, я совсем забыл. — Поставив на стол перед ней свой стаканчик, он налил себе другой. Хуанита отставила тарелку и подняла стакан.

— И вруби какую-нибудь музыку. У нас тут что — бордель или морг?

— Интересный вопрос, — сказал Том-беби. — Поскольку ты тут главная приманка, матушка, я склонен думать, что это среднее между…

— Заткнись! — голос Хуаниты гулким эхом отразился от стен.

Том-беби покинул комнату.

— Это дело я всегда должна растолковать незнакомому человеку, — обратилась Хуанита к Джою. — Этот толстокожий петух с дыркой на том месте, где у него должен быть член, ну да, так и есть, и с двумя таблетками вместо яиц, — так вот, он совсем мне не сын, провалиться мне на этом месте. Он всего лишь ошибка этой, черт ее побрал, полупьяной ночной дежурной в Дхонсовской больнице в Шривепорте. Она мне подсунула другого ребенка. Ты думаешь, я шучу? Слушай, я п'мню эту ночь ясно, как божий день, ту ночь, когда я произвела ребенка, я п'мню то, что уже все забыли, когда меня ни спроси; я п'мню, как все это было, и как я лежала, и что я чувствовала, и что было потом, и как мы с Дарлингтоном Босоногим валялись прямо на крыльце, наверху блаженства, и в одной руке у него была выпивка, а другой он указывал на луну. И я помню все наши бардаки, словно это было десять месяцев назад. И только не говорите мне, что в то время мы зачали на свет этого бедного Том-беби. Потому что у моего ребенка, когда он вылез из меня, были черные волосики. Я-то знаю, я-то в то время уже проснулась и глядела во все глаза, и у него были черные волосики. А какие еще волосы могут быть у сына Дарлингтона Босоногого, рыжие, что ли? Дерьмо! А что они подсунули мне на кормежку следующим утром — только рот и задница! И скажу я вам, только увидела я этот кусок мяса, груди мои тут же от ужаса и высохли. Глянь! — Она распахнула красное кимоно и продемонстрировала два болтающихся мешочка. — Думаешь, я шучу? И с того дня из них не появилось ни капли молока: начисто высохли!

— Смысл этой истории в том, — сказал Том-беби

Босоногий, возвращаясь из столовой, где ставил на проигрыватель «Кто-то раскачивает мою лодку во сне», — заключается в том, чтобы показать вам свои бедные старые сиски. И так как она ждет оценки — ну что ж, можете сказать ей, что, мол, я представляю, как вам досталось.

Хуанита вскинула брови, делая вид, что внимательно прислушивается.

— Я улавливаю каждый слог твоих оскорблений, тупоголовый. Я исписала ими уже весь блокнот. И да спасет тебя Господь, лишь он сможет спасти тебя!

— Матушка, ты меня не поняла. Я сказал лишь, что теперь они хотят увидеть твое влагалище. Ясно? Вот тебе и музыка; та-таааа!

— Что он говорит, что он говорит? Скажи мне, Перри.

— Он считает, — сказал Перри, тщательно выговаривая каждое слово, — что надеется, Долорес скоро будет готова. Как и я надеюсь.

— Могу ручаться. А вот Дарлингтону Босоногому хватило бы одного взгляда на это создание — и он сразу же заподозрил бы неладное. Он родился в сорочке и каждый раз хватал меня за нос, когда я походила к нему. Словом, Дарлингтон разок взглянул на него и тут же исчез, как молния. Разве можно ругать человека за это? То есть, я хочу сказать — надо посмотреть его глазами. Папочка Дарлингтон был храбрым, чертовски храбрым человеком! Но что ему оставалось делать — брать эту мисс Джейн Уитерс за гланды, тащить в свое племя и говорить, что, мол принимайте этого малыша? Ни фига!

— Из этого, матушка, вытекает, — сказал Том-беби, — что у той, кто уже легла на спину, больших трудностей в жизни не будет, разве что ей придется иметь дело с некачественными экземплярами: с пьяницами, со слепыми и так далее. — Он застенчиво подмигнул ей и махнул рукой. — Я-то им говорил, — сказал он, повышая голос, — как тяжело ты всегда работала, чтобы поддержать меня.

Блеснула красная молния, и стакан с бурбоном полетел в сторону кресла-качалки, в котором расположился крупнотелый светловолосый полукровка. Он взял стакан, не разбившийся, но наполовину расплескавшийся и повернулся к матери.

— Еще выпьешь?

— Хочешь знать, почему я вожусь с ним? — повернулась к Джою Хуанита. — Потому что люблю его, словно он мой собственный. Можешь звать меня полной дурой, и так оно и есть, но тут я ничего не могу сделать.

— Я тебя тоже люблю, матушка, — сказал Том-беби. — Кроме того, я люблю, м-м-м, дайте вспомнить, полицейских, змей, войну и больших волосатых пауков и… м-м-м, что же еще? А, вспомнил! Рак заднепроходного отверстия!

— Как бы он ни изображал капризную девчонку, что бы он там ни болтал, он все равно относится ко мне с почтением и уважением. Так, Том-беби?

В эту секунду фальцетом завопил проигрыватель в другой комнате: «И когда сгущаются вечерние тени, ты приходишь ко мне во сне!» Где-то в задней части дома хлопнула дверь.

— Тебя Долорес ищет, — сказал индеец своей матери.

— Иди подгони ее. Передай, чтобы она пошевелилась. Когда Том-беби вышел из комнаты, Хуанита сказала:

— Перри, какой он бедняжка, и что с ним будет? Меня это так беспокоит! Каждый раз, как он уезжает в Новый Орлеан или Даллас или куда-нибудь подальше и пытается зарабатывать себе на жизнь, какой-нибудь полисмен накручивает ему задницу и отсылает домой к маме. У меня прямо сердце разрывается. Так что, естественно, я пристроила его к работе здесь, ты же знаешь, какой я мягкий человек, не так ли? Он только что вернулся из Пенсаколы. Его не было три месяца, и я уже стала думать — Господи, неужели я от него избавилась? Но он притащился на прошлой неделе с поджатым хвостом. Я не знаю, что там у него случилось в Пенсаколе, и он не говорит об этом. Он уродлив, он педик, он ходит как Дональд Дак, и никто не может выносить его вида. Ну, ты понимаешь меня. Так что же мне делать? Даже ради спасения жизни он не причешет волосы, и даже подмываться не хочет. Можешь себе представить, сколько я с ним натерпелась, а он даже не мое отродье! И если хочешь знать, я скажу тебе, что тут не в порядке: плохая кровь тут есть, плохая кровь, а с этим уж ничего не сделаешь. — Она взяла бумажный платок из коробки на столе и с шумом высморкалась. — Ну да, я понимаю, ты не собираешься плакать по этому поводу. А я сентиментальная дура, черт бы меня побрал, и делаю то, что мне нравится.

Хуанита допила стакан Том-беби, и, когда напиток стал действовать, она опустила плечи, откинула голову и, закрыв глаза, сжала губы. С видом жрицы какого-то магического культа, она сделала глубокий вдох и стала быстро тыкать себя в различные части тела.

— Здесь болит, и здесь болит, тут болит, и тут болит. Кого это волнует? Меня нет. Боль меня не беспокоит. Дай-ка мне эту бутылку, Перри.

Том-беби Босоногий ввалился в комнату и снова расположился в кресле-качалке.

— Долорес хочет знать, — с облегчением сообщил он, — насколько сеньор стар. Я сказал, что ему примерно семьдесят три года. И теперь она плачет у себя.

Хуанита заставила его все повторить, пока наконец ясно не расслышала. Затем она распрямила ноги и встала. В это время Джой успел бросить взгляд на ее коленки, которые не имели ничего общего с его бабушкой: при той же костлявости Хуанита не вызывала такой же печали.

— Слушай, — сказала она Джою, — мне придется быть чертовски злой, так что я утащу Перри на кухню и пошепчусь с ним по секрету, ладно?

Джой с серьезным видом с готовностью махнул рукой и состроил на лице выражение, которое, как он надеялся, создаст у нее впечатление, что для него давно уже совершенно нормальное явление, когда возникает необходимость пошептаться по секрету на кухне борделя.