Чтение онлайн

Он зашмыгал носом.

— Да отпусти. Пусть ее лежит. Теперь только бог поможет. — Заговорила теща, с неожиданно теплыми нотами в голосе. — Не ожидала я от тебя. Думала, не такой ты. А вон, оказывается как. Можешь.

Упрятав в край фартука лицо, теща пошла из комнаты вон.

Пуздрыкин выбежал в коридор, схватил куртку и рванул дверь.

Улица встретила его каруселью жизни; резала здоровым смехом детская площадка, резвилась и галдела многоголосным Привозом в кронах деревьев пернатая банда, шипела резиной и огрызалась клаксонами источающая нефтяное амбре улица.

Обозрев все это цветошумовое буйство и, пропитавшись настроением города, Петр Петрович крякнул что-то нечленораздельное, вроде «куплю тренажер», и зашагал к гаражам, где в боксе № 17 возвращал к жизни автохлам его сосед Женька.

Вернулся Пуздрыкин из гаражей за полночь. Как мог тихо пробрался в квартиру и лег в кровать. Довольный проведенным с соседом вечером, уснул.

Петру Петровичу Пуздрыкину приснился он сам. Будто стоит он коленопреклоненный посреди своих законных 42 метров уже освобожденной от жены и тещи квартиры, а напротив него, посеребренным удельницким Лениным, высится Марья, как есть вся голая. Стоит она на кровати покойницы Елизаветы уж не цвет-Петровны, и мнет мясистыми ногами родное лоскутное одеяло. В руке же у нее тещина бутыль до краев наполненная какой-то мутной брагой. Со словами «нет в тебе любви, Пуздрыкин, и не было» Марья заливается смехом и начинает лить зелье на пол. Петрович по-рачьи бросается к струе и подставляет под нее рот. Но ни капли жидкости не перепадает Пуздрыкину. По какой-то дьявольской траектории Марьино зелье огибает его и устремляется под кровать.

Осушив бутыль, Марья соскакивает с кровати и идет к подоконнику. Там вдруг запевает так знакомую Пуздрыкину песню и принимается поливать из пустой бутыли тещины цветы.

От звуков знакомой мелодии Пуздрыкин проснулся. Надел тапки. Шагнул в соседнюю комнату. Он долго хлопал глазами не понимая, зачем и когда Марья успела переодеться в ночнушку жены. Сон выходил из Пуздрыкина, вытесняя сознание — возле окна стояла его Елизавета Петровна и, поливая цветы, напевала песню их юности.

Пуздрыкин протянул в сторону воскресшей жены руку и, скорее понял, чем почувствовал, как она плетью сваливается вдоль тела. В глазах завертелась пьяная карусель, а вопрос: «как?», так и повис в густой удушливой атмосфере комнаты.

— Танюха, это фак! Не реально, такого не бывает. Только в кино.

— Да я сама охренела. Как доктора сказали — по анализам нули, по рентгену чистяк. Яж от счастья прямо там же у них чуть коньки не кинула. Прикинь?!

— Как я за тебя рада, Тань!

Таня и Лера, не скрывая слез радости, обнялись.

— И че теперь делать бушь? — поинтересовалась Лера.

— Думаю новую жизнь начать. Первое — рожу. Потом, конечно, найду мужа нормального, и да — учиться хочу. По языкам что-нить.

— Фак, Танюха! Как я тебе завидую. А работа? Бросишь?

— Да в хопе я видала эту работу. Мужики уже вот где. — И Таня показала подруге, где у нее сидят мужики и работа.

Пуздрыкинскую лысину уже изрядно припекло сентябрьское солнце, когда над самым ухом он услышал, изменившийся за последние месяцы, певучий тещин голос.

— Заслюнявился опять. Подотри.

Елизавета Петровна встала с лавки. Вынула из кармана плаща платок. Промокнула вытекающую из скошенного рта мужнину слюну.

— Еще пять минут погуляем и домой, — сообщила Елизавета Петровна в общем-то бесполезную для Пуздрыкина информацию. Время для него остановило свой бег.

— Ты когда к Марье-то собираешься, а? Он-то, как я сказала, так в два дня съехал, — подала голос теща.

— Ой, мам, и не знаю. Столько ж лежать-болела, и на работе завал, и дома гора всего. После ноябрьских думаю выбраться. Ничего. Не помрет.

Елизавета Петровна посмотрела на мужа и наклонилась к нему.

— Ну все, мой хороший, погуляли и хватит. Домой, домой.

В четыре руки мать и дочь подоткнули к горлу больного батистовый шарф и, толкая перед собой кресло с безвольным телом Пуздрыкина, по очереди заагукали:

— Скоро Лизонька поедет к Марьюшке. Скоро привезет хорошее лекарство. И все будут здоровы. Потому, что все очень очень любят Петру-шу.

Петр Петрович катил по узкой пешеходной улочке и позвоночником чувствовал скорое приближение циклона.

На исходе года замужества Милочка Курчаткина, прогуливаясь возле ювелирного магазина, совершенно случайно увидела в витрине симпатичные золотые сережки с изумрудом и бриллиантами. Первая же примерка показала, что украшение почти идеально подходило к ее дивным ушкам, выразительным зеленым глазам, сумочке и туфелькам…

Следующим утром, выходя из ванной и мурлыча себе под нос веселый мотивчик, свежевыбритый Иван Иваньи Курчаткин вдруг услышал всхлипы своей молоденькой жены.

— Милочка, что случилось? — спросил он, вбегая в спальню.

Милочка лежала на постели, уткнувшись лицом в подушку, и плакала.

— Скажи же, наконец, что случилось! — умолял Курчаткин, встревоженный не на шутку.

— Бабушка подарила-а-а…

— Что?.. Какая бабушка? Что подарила? — испугался Курчаткин. — Ничего не понимаю. Объясни же, наконец, к чему эти слезы?

Милочка оторвала голову от подушки и, демонстрируя свое чудесное розовое ушко, прорыдала:

— Бабушка подарила «гвоздики», всю жизнь в них проходила. И я прохожу… всю жизнь!..

Рыдания возобновились с прежней силой.

— Так, понятно. Дело в пустяках, — облегченно выдохнул Курчаткин. — Не волнуйся. Завтра же мы пойдем к ювелиру и купим тебе новые сережки.

Это, казалось бы, утешительное известие неожиданно произвело обратный эффект. Милочка начала колотить ногами постель и рвать подушку.

— Ну вот опять. Не понимаю, чем ты не рада?..

— Это так дорого!..

— Ничего, не волнуйся. Ради тебя я готов на любые траты.

Слезы перестали лить из прелестных глаз Милочки, она оборотила свое заплаканное личико к Курчаткину.