Помор
Шрифт:
Он не знал, что и думать. К худу ли, к добру ли этот разговор двух собутыльников? Что станет делать Каухкан? Душа краснокожего — потёмки…
Посиживая в тенёчке, Фёдор внимательно наблюдал за происходящим. Ни одного индейца так и не появилось. Обычно они шлялись по карьеру втроём или вчетвером, заглядывали в штреки, следили за теми, кто выкатывал и опорожнял вагонетки. А тут — пусто.
Зато мексы забегали, засуетились — их громкие голоса, нервно тараторившие на испанском, доносились сверху. Сапоги так и грюкали по дощатому помосту. Пару раз на балкончик под выгоревшей парусиной выскакивал сам Гонт — повертится и убежит. Чуга усмехнулся — по всему видать, Каухкан принял-таки некое решение, и оно не слишком понравилось «товарищу Люцифера». [166]
166
Одна тонкость — в те времена в ходу было такое, к примеру, словосочетание — «товарищ министра». В наших понятиях — это «заместитель».
Фёдор глянул на небо. Светило вышло в зенит и жарило так, что чудилось — солнце, как кусок масла на сковороде, растеклось по всему небу, землю обращая в пекло. Однако обедать пора…
Здешний порядок никогда не нарушался — один из индейцев, Илхаки или сам Каухкан, ударял в гонг четыре раз подряд, подавая долгожданную команду на перерыв.
Чуга подумал-подумал, да и направился в штольню. Взяв молоток в руки, он отстучал по рельсу: на обед!
Вернувшись на своё место в зыбкой тени, Фёдор с интересом стал ожидать развития событий. Невольники стали выходить наружу, под белое солнце, и смыкались в растерянную толпу. Ропот прошёл: а где обед?
Словно эхо, донеслись крики из миссии, и вот дрогнула железная дверь, отворилась, низкая «кухонная» платформочка выкатилась, нагруженная кастрюлями и мисками. Платформочку толкали двое мексиканцев, за ними семенил испуганный повар по имени Педро. Ещё трое вертухаев шагали сзади, с винтовками на изготовку. Прочие целились сверху.
Высмотрев в толпе Савву Кузьмича, Чуга подозвал его и налил в чашку текилы. Хоть и тёпленькая, а всё ж…
— Это што? — удивился Коломин.
— Да вы пейте, пейте… Мяском закусите.
Седого Бобра уговаривать не надо было — выпил и закусил в охотку.
— У-ух! — содрогнулся он. — Крепка, зараза! Давно я этого зелья не пробовал. А што случилось-то?
— Сейчас узнаю…
Выстояв очередь, он получил из рук Педро полную миску бобов и спросил негромко:
— Индейцы где?
Повар глянул испуганно на охранников и ответил:
— Ушли!
— Все?
— Все!
Прихватив коломинскую порцию, Чуга вернулся к Кузьмичу и присел рядышком. Внимательно оглядевшись, он сказал:
— Уходить надо сегодня.
Коломин поперхнулся и закашлялся.
— К-куда? — просипел он.
Фёдор усмехнулся.
— Не куда, Кузьмич, — сказал он ласково, — а откуда. Отсюда! Бочоночек-то цел?
— Ну да…
— Вот и рванём его вместе с теми, что припрятаны… Каухкан увёл всех краснокожих.
— Куда? — опять спросил Савва.
— А вот этого я не знаю. Мы с ним тут выпили маленько, поговорили за жизнь, а потом я ему кое-что растолковал… Скажи-ка, ты Тануха помнишь?
— Тануха? — совсем потерялся Коломин. — А-а! Отчего ж, помню. Лет пять назад, мы ещё на Аляске тогда жили, напали на нас колоши. Отбились кое-как, а Тануха раненого подобрали, так он у нас в плену оказался. Поправился, в веру нашу перешёл, а однажды Наташку спас, когда та в речке тонула — поскользнулась, дурёха, упала, а вода-то ледяная… Вот Танух и вытащил её. С тех пор и стерёг девку, ото всех напастей уберегал.
— А ведомо ли вам, что Каухкан — родной брат Тануха?
Савва вылупил глаза.
— Да не может того быть!
— Может. Гонт-то ему соврал, наговорил, что вы, дескать, Тануха пленили, да и кончили бедолагу. Каухкан, простая душа, и поверил. А когда я ему правду выложил, встал молча и ушёл. И всё, нету больше «индюков»! Уходить надо сегодня же ночью, пока Гонт новых надсмотрщиков не поставил.
— Д-да, пожалуй… — промямлил Коломин и жалко улыбнулся. — Всё мечтал покинуть это проклятое место, а как пришло время… Говорят, что пойманная птица со временем так привыкает к неволе, что боится покидать свою клетку.
— К воле привыкнуть будет проще!
— Так, значит, ночью? — сказал Савва окрепшим голосом.
— Как стемнеет, так и затеем переполох. Только вот что… Да вы ешьте, ешьте, а то остынет.
— Да я ем, ем…
— Скажите, Савва Кузьмич, а под миссией такой же камень, что мы в штреках рвём?
— Да нет, што ты, там помягче будет. Туфом прозывается.
Фёдор кивнул.
— Вот там бочоночки и заложим! — кровожадно улыбнулся он.
— Да где ж? В коридорчике том? Дверь-то на замке!
— Отопру, не сомневайтесь.
Коломин положил трясущиеся руки на колени.
— Господи, Господи… — прошептал он. — Неужто и вправду?..
— Вправду, — твёрдо сказал Чуга, — а то засиделись мы тута. Пора и честь знать!
Стемнело рано. Карьер затянуло мраком, и только самый верх миссии серебрился в свете восходящей луны. Дневной жар спал, но духота всё ещё держалась — ветерок в яму почти не задувал. И было тихо — миссия высилась в мрачном молчании, ни одного огонёчка не видать. Только со стороны казарм и конюшен слабо доносились ржание да звон гитары.
Фёдор по одному выкатывал бочонки с порохом из потайного штрека, потом их все разом подняли наверх.
— Потащили! — сдавленно сказал Коломин.
— А давайте их в вагонетку уложим да так и отвезём?
— Хорошая мысля приходит опосля! — ухмыльнулся Савва. — Давай! Да так и подорвём — весь удар вверх обратим, грянет как из пушки!
Уложив бочонки в вагонетку, рассовав запалы, двое заговорщиков осторожно покатили её к темневшему вдали силуэту миссии «Ацтлан».
Гул рельсов раздавался весьма звучно, но никого не потревожил — невольники спали мёртвым сном, их и канонада вряд ли разбудила бы, а у вертухаев, похоже, пьянка в самом разгаре.