Помпадуры и помпадурши
Шрифт:
– Я думаю, нужно будет старому начальнику прощальный обед устроить? – первый прервал я молчание.
– Гм… да… знаю я этого Удар-Ерыгина… знаю!
– Я думаю, ваше превосходительство, что можно и купцов пригласить какую-нибудь демонстрацию сделать?
– Гм… купцов… Однажды призывает меня этот Удар-Ерыгин к себе и говорит: «Я, говорит, по утрам занят, так вы ко мне в это время не ходите, а приходите каждый день обедать»…
– Так они и гостеприимные?
– Гм… да… гостеприимен… «Только, говорит, так как я за обедом от трудов отдыхаю, так люблю, чтоб у меня было весело. На днях, говорит, у меня, для общего удовольствия, правитель канцелярии целую ложку кайенского перцу в жидком виде проглотил».
– Преданность всякое испытание, ваше превосходительство, превозмочь может! – прервал я, невольно потупляя глаза.
– Подождите, не прерывайте меня. «Так вы, говорит, с этим соображайтесь»…
– И сообразовались, ваше превосходительство?
– И сообразовался-с.
Мы опять умолкли; я чувствовал, что на душе у меня смутно и что сердце опять начинает падать в груди, несмотря на то что сожаление о смене любимого начальника умерялось надеждою на присылку другого любимого начальника. И действительно, преданность моя рисковала подвергнуться страшному искушению: «А что, ежели он и меня кайенский перец глотать заставит!» – думал я, трепеща всеми фибрами души моей (ибо мог ли я поручиться, что физическая моя комплекция выдержит такое испытание?), и я уверен, что если бы вся губерния слышала рассказанный господином вице-губернатором анекдот, то и она невольно спросила бы себя: «А что, если и меня заставят глотать кайенский перец?»
– Только этим и замечателен новый начальник? – вновь прервал я молчание.
– Только этим и замечателен-с.
– Но, быть может, они снисходительны?
– Для тех, кто умеет глотать кайенский перец.
– Стало быть, ваше превосходительство…
– Находимся с его превосходительством в наилучших отношениях. Кстати, однако ж: ведь для дурака-то прощальный обед устроить следует…
– Это, ваше превосходительство, и для нового начальника будет поощрением…
– Ну да; будет, по крайности, видеть, что мы втуне не оставляем…
Я вышел на улицу и просто даже удивился. Представьте себе, что все стояло на своем месте, как будто ничего и не случилось; как будто бы добрый наш старик не подвергнулся превратностям судеб, как будто бы в прошлую ночь не пророс сквозь него и не процвел совершенно новый и вовсе нами не жданный начальник! По-прежнему, на паре бойких саврасеньких, спешил с утренним рапортом полициймейстер («Вот-то вытянется у тебя физиономия, как узнаешь!» – подумал я); по-прежнему сломя голову летел Сеня Бирюков за какой-то помадой для Матрены Ивановны и издали приветливо махал мне шляпой; по-прежнему проклятые мужичонки во все горло галдели и торговались из-за копейки на базарной площади. Даже воздух был совершенно такой же, как вчера. Все это как-то странно подействовало на мои нервы, а ожесточенье бесчувственного мужичья до того меня озлобило, что я почел за нужное даже вмешаться.
– Что вы тут горло дерете! базар, что ли, здесь! – крикнул я, подходя к одной кучке.
– А не базар нешто! – отвечал мне один голос.
Я смутился, ибо сообразил, что и в самом деле стою на базаре.
– А знаете ли вы, мужичье проклятое, что у нас нынче ночью на всю губернию несчастье случилось?
Мужики глядели на меня с недоумением.
– Знаете ли вы, что его превосходительство, Анфима Евстратича, от должности уволили?
– О! де…
Но не успел дерзкий договорить, как уже рука моя исполняла свою обязанность.
– Да ведь поди новый на место его будет! новый будет! – кричал провинившийся.
Сначала я не слыхал его объяснения и продолжал делать свое дело; но, признаюсь, когда слова «новый будет! новый будет!» явственно коснулись моего слуха, то рука моя невольно опустилась. И в самом деле, рассудил я, если нет старого, то это значит, что есть новый – и ничего больше. Из-за чего же тут меняться воздуху! из-за чего предметам, уже установившимся и, могу сказать, вросшим в землю, перескакивать с места на место! Вчерашняя смерть не содержит ли в себе зерна сегодняшнего возрождения? Вчерашнее помрачение не вознаграждается ли сегодняшним просветлением? Одним словом, я вынужден был дать гривенник напрасно обиженному мной поселянину и, успокоивши себя разными солидными размышлениями, отправился с визитом к закатившейся нашей звезде.
В приемной я застал правителя канцелярии и полициймейстера; оба стояли понуривши головы и размышляли. Первый думал о том, как его сошлют на покой в губернское правление; второй даже и о ссылке не думал, а просто воочию видел себя съеденным.
– Вы читали бумагу? – спросил я правителя канцелярии.
– Читал, – отвечал он грустно.
– Но что же за причина?
– Да никакой причины не прописывается. Напротив того, даже похвалы нашему генералу примечаются. «Неутомимые, говорит, труды, на поприще службы с пользою понесенные»…
– И в заключение?
– А в заключение: «Расстроили, говорит, ваше здоровье и без того потрясенное преклонностью лет»…
– Ну, какая же это «преклонность лет»!
– Какая «преклонность лет»! и всего-то по формуляру семьдесят пять лет значится! в самой еще поре!
– Только бы управлять еще старику!
В это время к нам вышел сам закатившийся старик наш. Лицо его было подобно лицу Печорина: губы улыбались, но глаза смотрели мрачно; по-видимому, он весело потирал руками, но в этом потиранье замечалось что-то такое, что вот, казалось, так и сдерет с себя человек кожу с живого.
– Наконец давнишнее желание моего сердца свершилось! – сказал он, обращаясь к нам.
– Весь город, ваше превосходительство… – начал было я.
– Наконец давнишнее желание моего сердца свершилось! – повторил он и остановился, чтобы перевести дух.
Я понял, что старик играет роль, но что роль эту он выучил довольно твердо.
– Нам остается утешаться, что новый наш начальник будет столь же распорядителен, как и ваше превосходительство! – сказал я, пользуясь паузой.