Чтение онлайн

— Они расстегнумшись были. Так что жарко очень было, — сказал Терехов.

— Ладно. Не заговаривай зубы… Мойша и Вася, останьтесь при товарище Кусковой до распоряжения. Из комнаты никуда не выпускать. Ни за нуждой, никуда. Пусть сука у себя пакостит. Рабоче-крестьянская власть умеет карать врагов народа… Ты, сукин сын, пособником был! Говори, куда девал начдива?

— Вы не ругайтесь. Правов таких теперь нет, — сказал Терехов, злобно глядя на Володьку. — Никуда я его не девал. Лежит на поле за казармами за гусарскими. Царство ему небесное.

— V, холопская кровь, — крикнул Володька, подошел к Терехову и ударил его рукояткой револьвера в зубы. — Говори сейчас, а то в чрезвычайке заставят говорить.

— Что же я могу сказать? — сплевывая кровь из разбитого рта, сказал Терехов. — Я как перед истинным Христом…

— Не смей ты мне Христа своего поминать, гад. Говори прямо. Бежал?

Терехов молчал.

— Алеша, Жень, сбирайте его в чрезвычайку, и вас, товарищ комиссар, прошу следовать за мной… А ту суку, — уже в коридоре крикнул он Долгополову и Рубинчику, — стеречь до распоряжения и дверь у ей высадить, чтоб всегда на виду была.

Тот же автомобиль, чей-то господский легкий «форд», повез их на Гороховую.

Вечерело. За Адмиралтейством пылал румяный осенний закат. Золотом горела адмиралтейская игла с корабликом на вершине — царская забава. Народа на улице не было. Только женщины-милицейские в коротких синих юбках и синих шапочках, с револьверами на боку похаживали на перекрестках.

У чрезвычайной комиссии стояло несколько грузовиков и легковых автомобилей. По всему городу арестовывали «сочувствующих» и спешили их вывести в расход.

Володька исчез в одной из комнат. Пестряков и Женечка остались при Благовещенском и Терехове.

— Вы, Терехов, — сказал Благовещенский, — покажите по совести. Может быть, и правда начдив ушел. Он мне показался сегодня утром каким-то странным. Все в усы себе посмеивался.

— Господи! Да как же!.. Бой!.. Они это любят… Они и на войне-то, как пушки заслышат, так все посмеиваются али напевают что. Такой характер военный. За то их и солдаты любили.

— Да, конечно… А вы все-таки… По правде все… Пожалейте меня.

"То-то жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка мышку", — подумал Терехов.

Прошло больше часу. Наконец в коридоре появился Володька с двумя чекистами. Благовещенского отвели в просторную комнату без мебели, где уже было много народа, а Терехова повели на конец коридора и втолкнули в маленькую, ярко освещенную висячей электрической грушей, комнату. У окна, заставленного картонами, был установлен тяжелый рабочий верстак, и к нему приделаны клещи с винтовым зажимом. На столе валялись слесарные инструменты. Сбоку за небольшим столом сидел молодой чекист в кожаной куртке. На его красивое, иссиня-бледное лицо спускались со лба длинные черные волосы. Перед ним была бумага. У рабочего верстака стояли двое. У одного остриженные в кружок волосы были перевязаны на лбу ремешком. Другой был мальчик лет пятнадцати, худой, со впалыми щеками и большими злыми глазами. В комнате было холодно и дурно пахло.

— Красноармеец Сидор Терехов? — спросил чекист, надевая пенсне с черным шнурком.

— Я… — сказал Терехов — Явите Божецкую милость… Ну, за что меня взяли?..

— Скажите, — перебил его чекист, — при каких обстоятельствах погиб начдив, товарищ Кусков?

— Они, значит, завернуть хотели стрелков, чтобы их в контру направить, вот так выехали за казармы… "Товарищи! — кричат — за мной…" А тут пули скулят и взвизгивают… Они расстегнумшись были… Гляжу… упали.

— Он пешком был или верхом?

— Верьхи.

— Так… Дальше.

— Я, как вижу, значит, ну, упали они. Вот он, значит, лежит… Сапоги врозь торчат… Кровь рудой бьет. Наскочут кадети, увидят — начальник, насмешку сделают. Ну, я мундир ихий, шинель снял, на коня посел…

— Ска-ажите, Сидор Терехов… А противник?

— Противник? Белые, тоись?

— Да. Белые.

— Бьют страсть… Говорю, пули в земле роются. Набили они нам ряшку, сомневаться стали бойцы.

— А вы, ничего?

— Бог миловал.

— Товарищ, а начдив не убежал?

— Н-никак н-нет!

— Никак нет?

— Как перед Истинным. Да Господи, что я, слепой, что ли, был?

— Товарищи, — возвысил голос чекист, — возьмите его для допроса.

Мастеровой с ремешком на лбу и два чекиста подвели Терехова к верстаку. Он не упирался. Не понимал, не догадывался, что они хотят делать. Мастеровой ловко выпрямил пальцы обеих рук и сразу зажал их у основания ногтей в клещи.

— Так не ушел к белым начдив? — ласково сказал чекист.

— Хоть што хотите со мной исделайте, а я от своего не отрекусь, — сказал Терехов.

Белое, как бумага, стало его лицо. Крупные капли пота показались на лбу.

— Нажмите, товарищ. Мастеровой подкрутил винт.

— Убит?

— Убит, — еле слышно прошептал Терехов.

— Еще, — нежно сказал чекист.

Мастеровой надавил на винт. Из-под ногтей показалась густая, черная кровь.

— Ногти сойдут, товарищ, — деловито сказал мастеровой.

— А что?

— Нельзя станет шилья загонять.

— А… Да… Загоняйте шилья… Убит, говорите? Терехов не отвечал. Его лицо стало прозрачно серым, глаза лучились слезами. Он бормотал:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится…

— Убит?

— Речет Господеви: заступник Мой еси и прибежище Мое…

— Теперь не скажут, — сказал мальчик. — Молиться зачал. Кончено…

— Загоняйте шилья! — пронзительно взвизгнул чекист.

Терехову перехватили пальцы клещами пониже ко второму суставу, и мальчик стал вбивать под ногти небольшие сапожные гвозди.

— Бог мой и уповаю на Него…

— Рабоче-крестьянская власть социалистов, — громко сказал чекист, подходя к Терехову, — сумеет заставить говорить правду лакеев, прислужников капитала. Говори, сукин сын!