Чтение онлайн

— Я тебя предупредил.

И ушел.

Я смотрел вслед… он долго стоял на тротуаре, глядя в мое окно. Солнце на него падало — светлый такой, а воротник он поднял от ветра, придерживал рукой. Таким и запомнился…

На площадь я все равно собирался пойти. Не успел.

Мне нравилось гонять по обводной. Особенно ранним утром и поздно вечером, когда почти нет машин и можно выжимать из Ромашки всё, на что он способен. По-моему, Ромашке тоже нравилось мчаться по трассе, размеренно ворча.

Сумерки были бледно-сиреневыми, а не серыми. Я очень хорошо запомнил — сиреневый воздух, темная зелень и медно-золотые огни. Изогнувшийся полумесяцем город, поселки, будка железнодорожного смотрителя недалеко от Лаверты…

Ромашка пел — лаковый муравей на колесах, трудолюбивый и сильный.

И поворот.

Я увидел несущиеся на меня фары. Потом почему-то парящий столб… ничего больше. Очнулся, когда меня везли к операционной — точно туда, увидел табличку. Попросил пить… жутко горело в горле. Врачи отшатнулись от каталки…

Помню бледно-голубой потолок — и очень хотелось пить. Не давали… не знаю, как удалось это выдержать. Может быть, там я промучился сутки или чуть меньше. Мне кололи что-то с запахом груши. Понимаю, как дико звучит, но я и вправду чувствовал запах. Не помогало — я испытывал боль, и сознания не терял. Потом вкололи что-то еще, и этого мне хватило.

Та часть, которая еще сопротивлялась, сумела договориться с другой.

Была очень холодная ночь. На небе — не звезды, а снежные крупинки, блеск резал глаза. Я не помню, как оказался возле гаража с Ромашкой. Быть может, смог дойти сам, а может, как-то иначе. На мне были черные джинсы, черная водолазка и любимая ветровка, в кармане я нашел ключи. Открыл гараж, первым делом поздоровался с Ромашкой — руль погнут слегка, вмятина на боку, но ничего, в общем; потом откупорил бутылку с водой — постоянно держал запас — и пил. Литр, кажется, за один раз…

Потом вывел Ромашку наружу.

Не помню, о чем я думал тогда. Почему не удивился дикому холоду… мне все равно было, хотелось только убраться отсюда подальше к лешему.

Мотор завелся с пол-оборота.

Я сам не знал, куда еду. В голову не пришло направиться домой или к друзьям — по чести сказать, у них мне было куда лучше, чем дома. Я выехал на внешнюю обводную, гнал куда-то на ста пятидесяти, а машин не было — ни встречных, ни едущих в том же направлении. Потом понял — нет и огней. Растерянность была, помню, но не страх. Сарай какой-то проехал, или сторожку — темную, похоже, пустую. Потом увидел фигуру впереди — человек стоял, подняв руку с фонариком. Я остановился, а он улыбнулся смущенно, попросил подвезти. «Куда?» — спросил я, он указал — вперед…

С неба начала сыпаться ледяная крупа, когда мы остановились у грунтовой дороги — трасса кончалась тут. Съезжать с гладкого бетона мне не хотелось, а пассажир — он так и не произнес больше ни слова — слез, как само собой разумеющееся, шагнул вперед. Очень быстро скрылся за поворотом и пеленой снега. Я шагнул к Ромашке — что-то хрустнуло под ногой. Нагнулся, увидел фонарик. Подобрал.

Больше он никуда не годился, с разбитым стеклом и вдавленной внутрь кнопкой. Почудился голос — вздрогнул, оглянулся, забыв, что держу в руке разбитое стекло. Никого не было, только снег — теперь он не валил сплошной массой, а снова падал редкими крупинками.

Смотрю, а по ладони течет кровь. Распахал наискось… и даже не больно. У меня куртка дыбом встала, настолько страшно. Я сжал ладонь со всей дури… когда от боли взвыл, успокоился.

Никому не пожелаю испытать то, что мне почудилось — вроде тело живое, а на деле — пустышка, никаких ощущений.

Я хотел одного — вернуться. Пусть мать перечисляет, какая соседка в очередной раз косо посмотрела на меня и чем недовольна, пусть отчим хмурится, уставясь в газету, и всем видом своим показывает, что я даже молчанием мешаю ему — пусть…

Мы с Ромашкой мчались обратно, была темнота, колкий снег, верстовые столбы без надписей. И покосившаяся сторожка.

Поняв, что этот проклятый сарай упорно торчит у меня на дороге, я остановился, прислонил Ромашку к стене и шагнул в дверь — та едва держалась в петлях. В сараюшке — или сторожке? — было пусто. Ничем не покрытый топчан у стены, стол, стул, вылинявший коврик у порога, сшитый, похоже, из ковровых обрезков. Разных ковров…

Захотелось спать. Я подумал — от холода. Это видимость, что не мерзну особо, на самом деле, наверное, холод проник до костей… сейчас лягу и больше не встану. Говорят, во сне умирать легко.

Голова тяжелая была, клонилась на плечо. Но лечь я не решился — присел на стул. Мне показалось, что стало теплее. И в сон вроде уже не так тянуло. А потом на пороге возник еще один человек.

С виду ему было лет сорок. Темно-русые волосы ёжиком, лицо неправильное, резкое. Плащ светло-серый, из тонкой кожи с виду; присмотрелся — нет, ткань какая-то, незнакомая. На преуспевающего дельца похож, а взгляд военного; смотрит, будто целится.

— Сидишь.

Я не знал, что ответить. Даже кивнуть не догадался. А он вошел, тоже сел, и продолжил, будто ни в чем не бывало:

— Здравствуй. — И, вновь не дождавшись ответа, добавил:

— Мое имя Адамант, — и не делай такие квадратные глаза, Микеле Сарина, семнадцати лет.

— Добрый вечер, — выдавил я наконец.

— Скорей уж ночь… — он прищурился, оглянулся. — Как сказал бы поэт — вечная. И здорово бы ошибся. А ты как думаешь, Мики?

Мне совсем не понравилась нарочитая фамильярность, жесткая, словно человек издевался… и при этом был совершенно серьезен. И я не любил головоломок.

— Я ничего не думаю. — Мне пришла в голову мысль: один, на шоссе… — У вас рядом машина? Подскажите, как мне добраться в Лаверту?

— «Дороги, что издали смотрятся сеткою вен», — будто нехотя произнес он, и прибавил: — Кажется, Натаниэль по прозвищу Рысь что-то такое писал? Довольно общее место. Но мальчик талантливый.

— Вы… — я дернулся, будто меня в розетку включили…

Он не придал значения моим прыжкам.

— Лучше будет, если ты успокоишься. На самом деле это неважно, но разговаривать проще. Видишь ли, я тоже несколько растерян. Твое появление хуже, чем снег на голову. Сейчас попробуем разрешить проблему к обоюдному удовольствию.