Чтение онлайн

Он застучал клавиатурой и буркнул:

– Нет у меня желания говорить об этом. Собралась лететь – вот и лети. А когда вернешься, мы с тобой поболтаем кое о чем.

Он брякнул по клавише и отправил меня в иную реальность.

В 1937 году я вскочила с пола и бросилась к Сталину:

– Как я соскучилась! Ты знаешь, сколько я тебя не видела? Целую вечность! Мне казалось, что еще чуть-чуть – и я уже дышать не смогу от того, что тебя рядом нет.

– Ну, зато теперь ты дышать спокойно будешь. – Он повел меня в гостиную. – Основную работу я сделал. Поэтому свободного времени у меня немного больше будет. Сможем чаще видеться. Ну и параллельно заниматься всякими делами. Кинематографом, например. А то с этой политикой так дальше творчества Александрова и не продвинемся.

Мы сели на диван. Сталин достал «Герцеговину» и закурил. Я, закрыв глаза, прижалась к нему.

– Я ведь все знаю. Ты тут без меня рапорты из будущего читал. Тебе все доложили… О том, что ты создал грандиозное государство. Про сверхдержаву… И про «Генеральный план развития СССР»… Скажи! – Я посмотрела на него и утонула в его взгляде. – Как тебе это удалось? Ведь всего, что ты прочитал, на самом-то деле недостаточно даже для написания диссертации 1937 года.

Он пододвинул пепельницу и стряхнул папиросу:

– Не преувеличивай. Для диссертации всего одной книги из твоего мира хватило бы. А если говорить об этом плане… Самое главное было понять, что сильной страной управлять гораздо проще, чем слабой. И когда я придумал, как превратить Советский Союз в сверхмощное государство, то понял, что теперь не имеет значения, для какого года и для какой реальности я буду писать этот документ. Смысл заключался в том, что СССР должен постоянно руководить миром. Ну а для этого нам требуется совсем немного.

– Что? – Я обняла его.

– Патриотизм, нерушимый патриотизм! – Он посмотрел на меня и усмехнулся. – Только он у каждого должен быть, понимаешь, у каждого гражданина Советского Союза. Он должен стоять на первом месте в системе ценностей. Патриотизм – это как любовь. Можно бесконечно испытывать терпение народа и заставлять его любить страну, которая не дает ему ничего, кроме разочарования. А потом долго сетовать на то, что, оказывается, никто ни во что не верит. Но понимаешь… Гораздо-то проще быть патриотом в мощной сверхдержаве, где созданы все условия для счастливой, насыщенной и по-настоящему комфортной жизни. И поэтому… Ближайшие пятнадцать лет мне придется неустанно работать. Ну а потом этим должны будут заниматься все последующие руководители государства.

– Я тобой восхищаюсь! – сказала я и поняла, что во мне зашкалило чувство восторженной любви. – Мне жаль, что в моей реальности ты окружил себя такой секретностью, что сегодня мало кто знает, сколько ты сделал для страны.

– У тебя в голове помутилось, – рассмеялся он и обнял меня. – Твоей реальности для меня не существует. И мне все равно, как и что там произошло, сколько ошибок я там сделал и почему. Есть только этот мир… – Он иронично посмотрел на меня. – И в нем ко мне пришла ты и сказала, что хочешь жить в величайшем и непобедимом государстве. Разве я мог тебе отказать? Вот оно, это государство, – показал он за окно. – Я сделал то, о чем ты просила. И теперь тебе ничего не остается, как только быть постоянно рядом со мной и вдохновлять меня на его дальнейшее строительство.

– Ты, как всегда, шутишь… А я так люблю тебя, так люблю, – говорила я, целуя его. – Но ты даже не представляешь себе, как мне страшно. Я так хотела бы никогда не расставаться с тобой, но… Мне неизвестно, буду ли я здесь следующие пятнадцать лет.

Он удивленно посмотрел на меня:

– Ты разве не знаешь? Твой изобретательный друг ничего тебе не сказал?

– О чем?

– Когда он приходил ко мне в 1952 год, там его встретила ты. По его словам, мы были с тобой вместе. И мне непонятно, с какой целью он это от тебя скрыл.

Я облегченно вздохнула:

– Ну слава богу! Теперь надо, чтобы он мне все программы сделал… Ну, машину времени… И тогда я могу быть спокойна…

– Что ты сказала?! – Сталин посмотрел на меня так, что мне показалось, удар его хватит прямо сейчас, не дожидаясь 1953 года. – Ты говорила с ним, перед тем как прийти сюда?!

– Почти нет. Он устал. Сказал, что обсудим что-то после моего возвращения. А почему ты его ругал? Он болтал нечто совсем бессвязное. Я ничего не поняла.

– Ругал? – Он встал и снова закурив, подошел к окну. – Я не ругал его! Я расстрелять его хотел за невыполнение приказа! Когда он первый раз пришел в Кремль… Ты помнишь, я вызвал его, чтобы понять, как работает машина времени. Так вот, когда он пришел ко мне и рассказал о существовании неких программ, я ему объяснил, что их надо размножить и надежно спрятать. Потом в процессе разговора выяснилось, что за ним следят, так как он якобы занимался какими-то секретными разработками. Тогда я попытался втолковать ему прописную истину о том, что не могу обеспечивать безопасность системы, сидя здесь, в 1937 году. Мне казалось, что я с нормальным образованным человеком разговариваю, который понимает, что такими вещами не шутят. Он дрожал тут как осиновый лист и уверял меня, что все сделает, но попросил разрешения пока не ставить тебя в известность, где будут храниться эти дубли, чтобы ты была в безопасности. Я согласился, но подчеркнул, что тогда должна быть хорошо отлаженная система… Ну… Если он умрет, то ты сразу узнаешь, как следует поступить. При этом я рассказал ему, как бы я сделал это здесь, в 1937 году. Он все внимательно выслушал и поклялся все исполнить в точности.

– Это вы с ним тогда в Кремле об этом говорили? Так давно? – я не могла поверить в то, что слышу.

– Да, – Сталин расстегнул верхнюю пуговицу на мундире и поправил воротник. – А потом, спустя некоторое время, ты сказала мне, что тебя ограбили. Мы с тобой это обсудили, и я сделал вывод, что он, как мы и договаривались, куда-то запрятал эти резервные копии, а тебе специально говорит, что их нет. Поэтому я был спокоен. И вот он появляется здесь и докладывает, что вроде бы что-то сделал, но не сразу, а сравнительно недавно, непонятно как и где. Кроме того, оказалось, что он даже не думал, каким образом будет извещать тебя, если что-то случится. Ничего более-менее связного о том, почему он так поступил, твой друг сказать не смог. Тогда я посмотрел на часы и спросил его, где он предпочитает провести оставшиеся тридцать минут своего визита – на Лубянке с пулей в затылке или в моем кабинете… Разговор достиг логического завершения. Убить я его не мог, хотя очень хотел, а контролировать его действия мне как раньше, так и в тот момент было не под силу. Я сказал все, что о нем думаю, и приказал выполнить задание. Да… И я обязал его принести мне резервные копии, когда он придет ко мне в следующий раз.

– Но он же был после этого у тебя! И что произошло? Он дал тебе диски?

– Нет. Он снова воспользовался своей неприкосновенностью. Было видно, что он чуть с ног не падает от страха. Но при этом он ничего мне не отдал, однако клялся и божился, что все сделал, как ему было приказано. И обещал все тебе рассказать тебе перед тем, как ты придешь сюда. После этого я уже ничего не стал ему говорить, потому что, как я понял, он явно пользуется своим исключительным положением. Я только спросил, где именно находятся запасные программы. Он сказал, что у тебя дома.