Чтение онлайн

Тоска сгибала плечи.

Страхи как-то забавляли – всё-таки чувства…

Боли как-то бодрили – болит, значит живы…

Сознание своей никчёмности изумляло – до чего дошли…

Люди на нарах думали, что я много знаю и ждали советов.

Остановив взгляд на мне, Георг Колман прокричал –

тоскливо,

протяжно,

надрывно.

– Допустим, что я…

– Попытайся…- напутствовал я.

– А если…

– Тогда повремени…

– А вдруг мне только кажется, что я…

– Собой пренебреги…

– Я всё же надеюсь, что…

– Попытайся…

– Но, как видно…

– Не смотри…Так будет лучше…

Когда-то меня поразила мысль Достоевского: "Никакие гармонии, никакие идеи, никакая любовь или прощение; словом, ничего из того, что от древнейших до новейших времён придумывали мудрецы, не может оправдать бессмыслицу и нелепость в судьбе отдельного человека"*

Тогда –

я отмахивался от этих строк.

Теперь же –

раздумывая над уделом моего поколения, я не раз возвращался к этим строкам, полностью признавая их горькую правду, и, видимо, не случайно мне снились пролетающие надо мной стаи уродливых птиц Гойи.

Генриху Хуперту по ночам снился всемирный потоп, а Элиас Копеловски тихо скулил, глотая слёзы. Я догадывался: "Старается выйти из границ человеческого удела". Однажды, когда голосом, напоминающим плач заброшенного, полуслепого котёнка он попросил, чтобы ему объяснили, в чём наша провинность, Цибильски приспустил штаны и указал на то самое, в чём…Копеловски внимательно посмотрел на это, и, обратившись ко мне (как к психологу), пробормотал:

– Ганс Корн, скажи ты: что в мире происходит?

Я сказал:

– В мире проводится мерзкий опыт. Оргия духа…

– Фи!
– обмяк Копеловски.
– И как нам жить теперь?

Профессиональный долг требовал от меня разъяснений.

– Прежде, чем задавать вопрос "как жить?", психология советует человеку спросить себя "зачем жить?".

Копеловски спросил:

– Зачем жить?

Я закашлялся.

– Не можешь сказать?
– наседал Копеловски.

Я продолжал кашлять, ибо столь забавный вопрос ответа не предполагает, и, кроме того, я всегда помнил об афоризме Людвига Витгенштейна: "О чём невозможно говорить, о том следует молчать".

Беспокойно посмотрев по сторонам, Георг Колман скорбно проговорил:

– Уж лучше умереть.

Курт Хуперт ногтем постучал по нарам и озабоченно произнёс:

– Эй, дружище, с желаниями не заигрывай – иногда они исполняются.

Копеловски мрачно проговорил:

– Жизнь…Я вот пытаюсь разобраться…

– Пустое дело!
– ухмыльнулся Цибильски.
– В жизни более или менее разбирался лишь Гёте. Он один знал о жизни всё, и в своём "Фаусте" высказался…

– А о Биркенау высказался?

– Нет, о Биркенау, вроде бы, нет.

– Тогда что мог знать Гёте о жизни?

Цибильски опустил голову.

– Вообще-то, все авторские права на спектакль под названием "Жизнь"

*Ф.Достоевский "Записки из подполья"

принадлежат Богу. Он же и Главный Зритель, наблюдающий за тем, как мы со своей ролью справляемся. Театры сменяют друг друга, вместе с ними меняются актёрские коллективы, и только сценарий сохраняется в первозданном виде.

– Так разве мы не послушны? Не вертимся?
– брюзжал Копеловски.
– Чего же Ему ещё?

Цибильски чуть полаял, немного похрюкал и, оттянув щеки, высунул язык.

– Не понял!
– у Копеловского получился не выкрик, а безголосая вибрация.

Цибильски пояснил:

– Мы, конечно, вертимся, только не по Его сценарию. Играем слишком поверхностно, легковесно…Шекспир, правда, ещё до меня выяснил, что жизнь – это бред, а мир – театр, но только единственному мне, Цибильскому, удалось заметить, что мы-то в этом спектакле всего-навсего участники массовки…

Георг Колман кивнул на двери барака.

– Нас окружают чудовища и топчут наши души, с нами делают то, что против природы, и выходит, что теперь мы не вправе называть себя людьми?

– Ха-ха-ха, - замахал руками Цибильски, - а кто сказал, что тогда, притворяясь близорукими, глуховатыми, едва вменяемыми, мы ими были?

– И всё же, - жалостливо заговорил Генрих Хуперт, - почему Бог не спасает нас от этих чудовищ?

Цибильски изумился:

– От чудовищ, которых Он сам и слепил? Разве что, если составим с Ним новый контракт и подпишем в присутствии нотариуса.

Генрих Хуперт поделился своим сном:

– Прошлой ночью мне показалось, что я готов предстать перед Создателем. Но не предстал. Принят не был…

– Разумеется, - пояснил Цибильски.
– Приёмные часы Создатель держит в строгом секрете.

Копеловски, разглядывая свои ссохшиеся башмаки, пробормотал:

– Говорят, гуси Рим спасли. Может, гуси спасут и нас тоже?

– Ну да, Гуси, - подхватил Цибильски, - больше некому.

Копеловски прокричал:

– Хочу чувствовать ещё… Всякое…Разное…

– Наш лимит на чувства, вроде бы, вышел…- сказал я.

– У меня какой-то ком в душе, - стонал Копеловски.

Цибильски внёс поправку:

– Ты хотел сказать "в горле"? Можно позвать коменданта лагеря – он охотно выжмет для тебя стакан апельсинового сока.

– Странно, - прошептал Георг Колман, - человечество совершенствуется, а человек деградирует…

Генрих Хуперт схватил меня за руку и, приблизив лицо, хриплым голосом проговорил:

– Я знаю, что всему своё время…Были средние века, даже древние века, но люди каким-то образом всё же удавалось…