После меня
Шрифт:
Я быстро пересекла отцветающий садик и нашла в торце музея неприметную дверку – старую, проржавевшую. Запасной вход-выход, о котором знали лишь свои. Открыть – и бегом в подвальную экспозицию… Первый коридор, тяжёлая и скрипучая дверь, старая лестница вниз, второй коридор, запах ледяной сырости и извёстки…
По привычке я подсвечивала путь сотовым телефоном. Дорогу давно знала наизусть и свет не включала, просто считала двери. Запертые – в ожидании будущих экспозиций, открытые – с яркими табличками, названиями выставок. Но не ради них я опять примчалась в древний подвал, нет. Мой интерес – давний, слегка надоевший, но по-прежнему подстёгивающий: жить, учиться, копаться в прошлом, строить теории… и найти наконец ответ на единственный вопрос.
У тринадцатой слева двери я остановилась и подняла телефон. Сердце предательски замерло. Вот и она.
«После меня» – гласила табличка на двери. Серый гранит (вернее, искусный пластиковый муляж) и крупные, косые, чёрные буквы – будто выбитые. Аналогии напрашивались очевидные, да. И, случалось, разочаровывали некоторых посетителей, настроенных услышать мистическую легенду (если повезёт, то из уст ряженого) об идейном вдохновителе и создателе экспозиции.
И некая легенда – кажется, о безымянном пленнике подземелья и его имуществе, рассказанная «лично» ряженым «арестантом», – существовала, но я в неё не верила. Хотя Николай Петрович, охранник, дворник и вообще на все руки мастер, играл невероятно. Очень колоритный старикан – высокий, худой, длинная седеющая борода, буйные кудри, нос крючком, пронзительный взгляд из-под нахмуренных бровей. Воплощал образ так, что люди в слезах из подземелья выходили, хотя он даже курсов актёрских не заканчивал.
Искусствоведческого образования у меня не было, зато была тётушка, которая с детства рассказывала мне не только сказки, но и реальные исторические факты с объяснением деталей. Я могла отличить подделку от оригинала, а восемнадцатый век – от девятнадцатого, я давно выучила историю каждой пуговки на выставочных костюмах.
И, глядя на экспозицию «После меня», с каждым годом всё больше и больше убеждалась – что-то здесь не то. И не так. Неправильно. Не по фэншую. И непонятно, почему именно так, а не иначе.
2.
Я зашла в комнату, поставила кружку на табурет и привычно повела телефоном, осматриваясь.
Каменный пол, низкий и неровный потолок, кривые стены. Узенькое окошко со стороны улицы закрыто металлическими ставнями, а со стороны дома – решёткой. Стол, металлическая кровать, застеленная старым клетчатым пледом, подушка тощим «ждуном», шаткий табурет. И до крайности странная экспозиция на столе.
Если не ошибаюсь, ей лет пять. Прежде тётушка подвал не использовала, хотя я предлагала обустроить крутые выставки – от тех же темниц до кладовых и винных погребов. Люди любят подземелья и его загадки. И очень удивилась, когда в одном из новых буклетов увидела рекламу экскурсии по подвалу с выставкой в некой арестантской.
О том, откуда взялась эта выставка, я спрашивала много раз, а ответ получала всегда стандартный: догадайся.
И я начала копаться в прошлом. Сфотографировала каждый предмет, а потом рылась в интернете, думала, искала точки пересечения, снова рылась в интернете… И каждый раз первым делом прибегала сюда и снова изучала предметы, и снова думала, и снова искала…
Но так и не поняла, как между связаны:
а) дамский веер восемнадцатого века,
б) курительная трубка начала двадцатого,
в) русская офицерская фуражка времён Великой Отечественной,
г) ржавая пряжка, не поддающаяся идентификации,
д) несколько затёртых монет, про которые гугл с яндексом при поддержке исторических сайтов дружно говорили – мол, едва ли не времён освоения Ермаком Сибири, но возможны варианты,
е) потемневшая серебряная ложка – вроде бы девятнадцатого века, но вероятны дополнения и изменения,
ё) чёрно-белое фото в современной рамке – скромный мужик, ничего особенного: пройдёшь мимо и не заметишь,
ж) икона Божьей Матери – карманная и современная (я фотку нескольким батюшкам для подтверждения показывала, а потом нашла точно такие же иконы в церковных лавках),
з) музыкальная пластинка с песнями Высоцкого,
и) раковина речного моллюска – вернее, одна перламутровая половинка вместо двух створок, по которой шиш поймёшь, какого она века. Но сохранилась хорошо, и в раковинке то монеты хранились, то пряжка.
Я строила теорию за теорией, но каждый раз мне что-то не нравилось. Что-то казалось неправильным и из другой оперы. И главное смущающее – одиннадцатый предмет. Чёрная сахарница, в которую поместили букет из десяти крупных жёлтых кленовых листьев – пронумерованных. Да, десять листьев с номерами, нарисованными красной краской, – и десять предметов на столе.
Догадаешься тут…
Но я старалась. В каждый приезд изучала выставку снова и снова, наизусть выучила каждый экспонат, но толку… Разве что в кошмарах снились. Приходили, рассаживались вокруг меня, пронумерованные, обмахивались каждый своим кленовым листом (особенно крышесносно и пафосно веер смотрелся) и ухмылялись молча.
– Есть версии? – весело спросил тётушкин голос.
Я аж подпрыгнула. Как она подкралась!..
– Тёть Вер!.. – возмутилась я справедливо.
– Ладно-ладно, – тётушка широко улыбнулась. – Извини старуху. Не хотела напугать.
– Хотела! – насупилась я.
– Нет, не хотела, – тёмные тётины глаза засмеялись. – Но я надеялась. Чувствуешь разницу? И прости уж, Ариш, не удержалась.
– Тогда расскажи правду про выставку, – потребовала я контрибуцию. – Честно слово, тёть, я устала думать да гадать.
– Твои версии? – повторила она, прищурившись.
Я откашлялась, собираясь с мыслями. Но прежде…
– Добрый вечер, – я чмокнула её в щеку.
– С приездом, дорогая, – улыбнулась она и указала на постель. – Присядем?
Я послушно села, а тётя Вера устроилась рядом.
«Старухой» она отнюдь не выглядела – да и не была. Короткая рыжая стрижка, задорный взгляд, танцевальная привычка держать спину и вечные джинсы или с майками, или со свитерами, в зависимости от погоды. Сейчас, в солнечное межсезонье, поверх чёрной «американки» она набросила толстый светлый свитер, стянув рукава на груди. И никаких украшений, никакой косметики. Как обычно.
Снова глянув на предметы, я смущённо начала:
– У меня вот какие версии, тёть. Во-первых, все предметы могли принадлежать одной семье и передаваться из поколения в поколение – от дворянского веера до трубки и даже раковинки, которая может быть детским сокровищем – например, того мужчины на фотографии. Но я не понимаю, причём тут подвалы, «тюремная камера» и кленовые листья.