Чтение онлайн

Из той самой дали времен, в которую Лидия собиралась заглянуть сейчас.

И заглянула!

– Некоторые девчонки в ее возрасте очень хорошо понимают в любви, – сказала она холодно. – Настолько, что из-за нее пытаются покончить с собой, а потом всю жизнь не могут простить человека, их отвергнувшего.

Русанов быстро снял и снова надел пенсне. И Лидия с болью вспомнила этот его жест, донесшийся из дали времен, словно звук старых клавикордов. Он означал полное замешательство…

– Не могут простить? – тихо переспросил Русанов. – Ты все время ненавидела меня? Все годы? И сейчас ненавидишь?

– Ну, зато я тебя не забывала, – легко засмеялась Лидия. – А ненависть… Нет. Это было и уже прошло. Я отношусь к тебе с искренним уважением. Поверь! – Она смотрела такими чистыми глазами, что не поверить было просто невозможно. – И даже готова признать, что девушки в девятнадцать лет в самом деле ничего не понимают в любви. Я знала одну такую девушку. Она вышла замуж за хорошего человека, сделав несчастными двух своих сестер, которые тоже были в него влюблены, а потом, через четыре года, хладнокровно бросила мужа. Она променяла его на лощеного и богатого француза, с которым когда-то, несколько лет назад, блудодействовала на пароходе… плывя, между прочим, к мужу, который ее ждал в Саратове или где-то там, в такой же дыре. А потом у нее хватило наглости выдавать ребенка, прижитого от того француза, за сына своего рогатого мужа!

– Ч-что? – выдохнул Русанов и умолк. Кровь медленно отливала от его лица, он был бледен, страшно бледен и становился все бледнее.

– Да-да? – приподняла брови Лидия. – Ты хотел меня о чем-то спросить? Ну?

– Откуда ты знаешь это? – прохрипел Русанов. – Про пароход… никто не знал. Шурка?! Не может быть! Ты врешь! Ты мстительная тварь! Откуда ты узнала? Олимпиада сказала? Нет, она не знала про пароход. Она не знала, из-за кого Эвелина бросила меня в Милане. Я ей рассказал, конечно, кое-что, она была в курсе, что Эвелина жива, помогала мне хранить тайну, но она не знала, кто он, этот француз. А откуда ты… Про Шурку – вранье, вранье! Он мой сын!

– Можешь думать все, что хочешь, можешь называть меня, как хочешь, но я знаю все точно, из первых рук, – сказала Лидия. – Позволь я все-таки сяду!

Русанов машинально подвинул ей стул, но она опустилась в кресло-качалку.

– Что значит – из первых рук? – пробормотал Русанов.

– Неужели ты не догадываешься, откуда? – В ее взгляде была насмешка. – Семь лет назад я получила письмо от Эвелины…

Русанов смотрел неподвижно. Лидия улыбнулась с издевкой:

– Неужели ты не предполагал, что такое может случиться?

Он покачал головой:

– Ты ей столько наговорила, перед тем как…

– Перед тем как броситься в Волгу? – уточнила Лидия, с наслаждением наблюдая судорогу, молнией перечеркнувшую его лицо. – Ну да. И что? Все было уже в прошлом. Мы ведь с ней близнецы, а у близнецов, говорят, существует необратимая тяга друг к другу. Мы близки в любви и ненависти, близки и неразделимы.

Русанов отошел к шкафу и посмотрел в темное стекло. В стекле отражался высокий понурый человек с клоком волос, повисшим на лбу. Волосы было видно, а рогов – нет. Он так и прожил жизнь в уверенности, что их никто не заметит, никто о них не узнает…

Теперь все станет известно, мстительная Лидия обнародует историю супружеской измены своей сестры везде, где может.

Да на это наплевать! Главное – Шурка, Шурка!

Не может быть…

Или может?

И вдруг Русанов встрепенулся, оглянулся.

Нет… Нет, если бы Лидия хотела заговорить, она бы уже заговорила. А если она долгие годы молчала, значит… значит, по просьбе Эвелины. Эвелина, конечно, рассказала ей об условиях их соглашения… Наверняка она просила сестру хранить тайну. И Лидия обязана, должна будет хранить ее!

– Ты переписываешься с ней до сих пор? – спросил Русанов, а про себя подумал: «Они были одно лицо с Эвелиной. Неужели и та до сих пор столь же красива?..»

– Конечно, хотя нечасто. Зато мы виделись в прошлом году в Париже. Я там была в марте. Какой, оказывается, кошмар – парижская весна. Там такой холод! Одна радость – тюльпанов и жонкилей много, французы так называют нарциссы. У Эвелины прекрасная семья, она по-прежнему влюблена в Эжена Ле Буа, а он в нее. У них очень славный сын. Его зовут, как ты, наверное, догадываешься, Александр, Алекс. Однако Эвелина безмерно скучает по Сашеньке и Шурке. И не может простить тебя за то, что ты столь жестоко, нечеловечески жестоко обошелся с ней.

– Я?.. – выдохнул Русанов. – Я… жестоко? Я любил ее, я всегда любил только ее! А она… Что было со мной, когда я вернулся в Милан и узнал, что она пропала! Северцев, наш попутчик, тоже ничего не понимал… А потом пришло то письмо. Она назначила мне встречу в каком-то отеле, больше похожем на дворец. Ну да, он же баснословно богат, этот Ле Буа!

– Она писала мне, что не могла забыть Ле Буа с тех пор, как познакомилась с ним на пароходе, где он изображал из себя русского ухаря-купца. Но старалась быть тебе верной женой, хотя была убеждена, что Шурка – его сын. Понимаешь, у Ле Буа между плечом и шеей есть родинка, приметная такая, черная, круглая…

У Русанова пересохло в горле.

Ощупью подвинул стул, тяжело сел.

Все. Лидия не лжет.

Родинка, Шуркина родинка…

– Поверил? – спросила Лидия участливо. – Видно, что поверил… Ну вот, Эвелина рассказывала, что ее томило какое-то предчувствие с тех пор, как у какого-то там молодого итальянца в вагоне из портпледа выпала карточная колода и у Эвелины на коленях оказался король пик. Она потом украдкой подсунула ту карту тебе – сама не могла объяснить своего побуждения, а вышло, что как бы напророчила тебе судьбу: появление соперника. Когда она с Северцевыми нечаянно застряла в Милане и все трое ужинали в ресторане, она увидела за соседним столиком Ле Буа. Он сидел и смотрел на нее, глаз не сводил. Но не подходил, боялся… Потом Северцев проводил ее в номер, но она вскоре вышла в фойе. Ле Буа ждал ее. И они поняли, что не могут жить друг без друга…

– Да-да, вот именно. Без меня она тоже не могла жить… И ты не могла… – ехидно хмыкнул Русанов. – И Олимпиада… Все это слова, слова, слова!

– Не слова, Костя, о нет, – вздохнула Лидия. – Я доказала тебе попыткой умереть, что это – не слова. А Олимпиада доказала тем, что жизнь отдала тебе и детям. Эвелина… Эвелина ради любимого мужчины отказалась от всего, что было ей дорого: от родины и от детей. Нет, это не слова!

– Значит, не так уж дети были ей дороги, если она ни разу не сделала попытки связаться с ними! – запальчиво выкрикнул Русанов.