Последние Горбатовы
Шрифт:
Было мгновение, когда он даже сказал себе: «Однако ведь еще свадьбы не было…»
Но он сейчас же и понял, что все кончено, что идти назад невозможно, что уже чересчур поздно… Он хотел было успокоить себя тем, что ведь все же Гриша в глазах всех Горбатов. Этот полоумный старик Степан умрет, и никто ничего не будет знать. Но разве ему от этого легче?! Ведь он-то знает… Он был так спокоен, у него было так хорошо на душе, безумный старик пришел и отравил его… Да и, наконец, почем знать: он ничего никогда не слышал, ему никто не сказал, не намекнул, а может быть, многие в Петербурге знают эту тайну. Разве можно поручиться, что этот граф Щапский, давно умерший, не выдал ее из ненависти к семье Горбатовых, из ненависти, может быть, даже к своему сыну. Да, конечно, так оно и было, конечно, есть люди, которые это знают, а если и позабыли, так вспомнят, хотя бы даже по случаю завтрашней свадьбы.
— Папа, можно войти? — послышался у двери голос Лизы.
— Нет, нельзя! — крикнул Михаил Иванович.
Потом он встал, запер дверь на ключ и до позднего вечера сидел, не вставая с места, мрачный, в сознании своего бессилия…
XXIX. НА СВАДЬБЕ ГРИШИ
Теплый лунный вечер над Петербургом. Нева уже совсем очистилась ото льда и блестит своей широкой гладью, по которой скользят ялики и время от времени, попыхивая дымом и оставляя за собой расплывающийся след, проходят пароходы.
Воздух чист и прозрачен. Каждый звук в нем получает особенную ясность. Длинной извивающейся лентой, сливаясь и уходя вдаль, блестят газовые фонари. На западе еще светло, мрак ночи не в силах одолеть весеннего северного неба… Еще будут не раз холода и бури, еще не раз появятся ладожские льдины и, обгоняя друг друга, пройдут мимо набережной… Еще, пожалуй, посыплется снег с серого, свинцового неба. Но теперь тепло и ясно, будто и не бывало никогда ненастья, будто весна твердою ногою встала на этих гранитных берегах…
К дому Бородиных одна за другою подъезжают кареты. Весь дом залит светом. Оживленные молодые женские лица показываются в дверцах карет. Миг — и изящно обутая ножка уже на красном сукне нарядного подъезда… Веселые девушки, солидные важные дамы в блестящих, только что прилетевших из Парижа нарядах, важные сановники в звездах и лентах, молодежь в блестящих мундирах… Одни за другими, среди цветущих кустов и мраморных статуй, поднимаются гости по широкой лестнице. Оживление, улыбки, сдерживаемый молодой смех, отрывистые фразы, французский говор…
Все собираются в большую залу, залитую ярким огнем, ослепительную в своем роскошном и душистом убранстве. Где же молодые? Вот и они.
Гриша — красивый и изящный, лицо довольное, но в то же время полное спокойным достоинством. Лиза прелестна в своем подвенечном наряде. Глаза ее так и горят, так и искрятся. Она чувствует себя средоточием всех взглядов, но не смущается этим. Она отвечает милыми улыбками, любезными словцами на обращенные к ней приветствия знакомых и полузнакомых, подходящих к ней с бокалом шампанского.
Надежда Николаевна тоже оживлена и тоже находит любезные ответы на каждое приветствие. Но в ее лице время от времени пробегает что-то тревожное. Она все кого-то ищет как будто глазами в окружающей ее толпе. Она ищет глазами своего мужа. Она не понимает, что с ним. Он совсем не тот, каким был в последнее время. Он мрачен, что-то скрывает… Но что может он скрывать и что могло случиться?
Она теряется в догадках, ничего не находит и тревожится больше и больше. Вот она сейчас его заметила — какое у него лицо! Да он просто нездоров! Да, он болен! В этом ярком освещении она хорошо заметила его бледность. Он ей показался даже постаревшим со вчерашнего дня. Он смеется, хочет казаться спокойным и довольным, всем пожимает руки. Никто в нем ничего не заметит, но ее-то ведь он не обманет… Что с ним такое?!
И вся полная этих мыслей, она все же продолжает неустанно играть роль любезной хозяйки.
Вот к ней подлетает с бокалом в руках сияющий, расфранченный, с лихо закрученными усиками Кокушка.
— По-пождравляю ваш! — взвизгивает он, громко чмокает ее руку и расплескивает на ее платье свое шампанское, а затем сейчас же отлетает в сторону и кричит кому-то:
— А по-пошлушай, гра-граф, поштой, погоди!
Кокушка счастлив. Он уже выпил несколько бокалов, приятная теплота теперь разливается по его телу…
Между тем менее часу тому назад в церкви можно было заметить, как он вдруг насупился и засопел. Он вспомнил свое собственное венчанье.
«Вот это та-так швадьба! — думал он. — А меня как этот черт обвенчал! Штыдно и шрам только! Я го-гово-рил: ражве когда-нибудь от такой бедной швадьбы, как моя, может прок выйти… Вот теперь что шо мною шделали! Же-женат, а где… жена?»
Он покраснел и засопел еще больше.
«Уро-род, губа, как у жайца!»
Ему изо всех сил захотелось, чтобы его вот точно так обвенчали. Вдруг лицо его просияло, счастливая мысль пришла ему в голову.
«Я ражведушь и опять женюшь и жделаю точно такую швадьбу!.. Я им-имею право!..»
«А что вжял… че-черт! — послал он мысленный привет своему тестю: — Дудки!..»
Эта новая мысль совсем его успокоила, и он теперь был полон ею.
По приезде из церкви он отыскал брата и сообщил ему о своем решении.
— Во-Володя, ведь это можно?
— Можно, конечно, только, пожалуйста, ты не проболтайся, не говори никому, ведь никто и не знает, что ты женат. А то если проболтаешься, то сам себе все испортишь, будь же благоразумен!
— Ша-шамо шобою! — быстро проговорил Кокуш-ка. — Что я жа ду-дурак, штану шрамитьша… А ведь хо-хо-роша швадьба? То-только моя еще лучше будет…
И он, с новым бокалом в руке, помчался поздравить новобрачных.
Владимир, бывший у двоюродного брата шафером, так и сиял в этот вечер. Никто не видал его никогда таким веселым. Дело объяснилось просто: он победил Груню.
Музыкальный мир Петербурга и поклонники певицы с изумлением узнали, что прелестная Фиорини не будет петь ни в итальянской, ни в русской опере.