Последние Горбатовы
Шрифт:
Вдруг она услышала, как возле нее, на высоком камине, часы стали бить раз, два, три… одиннадцать! Она взялась за ручку бывшей перед нею двери и отворила ее с последним ударом часов.
На своем обычном месте, в высоком кресле, сидел Николай Владимирович; вокруг того же стола, заваленного книгами, помещались Марья Александровна, Владимир и Маша. Больше никого не было.
Маша невольно вскрикнула, поднявшись со своего места, и так и застыла, устремив свой взгляд на Елену.
Да, это она, ведь она ее знает, она ее много раз видела у общих знакомых!..
Владимир тоже вне себя от изумления глядел на вошедшую.
Дядя заставил его и сестру перейти к одиннадцати часам в библиотеку. И вот сейчас, за минуту перед тем сказал, что Кокушкина жена явится ровно в одиннадцать. Но Владимир этому не верил. Могло быть все что угодно, и если даже предположить невероятное, то есть то, что ее обвенчали силой или что она раскаялась в своем поступке — она могла написать, могла сделать что угодно, но только не явиться к ним в дом… А вот она перед ним ровно в одиннадцать часов, как уверял дядя.
Марья Александровна хотела было даже перекреститься, но затем остановилась и бросила на Владимира торжествующий взгляд: «Ведь я тебе сказала вчера, что так и будет…»
Николай Владимирович глядел спокойно. Он поднялся с кресла и сделал несколько шагов навстречу Елене. Она остановилась перед ним, глядя ему прямо в глаза, потом быстро распахнула свою ротонду и, подавая ему узелок с бумагами, произнесла:
— Вот здесь все, что было в бюро… все, что я нашла… и что я прежде видела… возьмите скорее…
Он взял узелок, положил его на стол, а затем протянул руку Елене и пододвинул ей кресло… Внезапно все ее лицо изменилось, глаза как-то померкли, на щеках вспыхнула и сейчас же исчезла краска. Она обвела кругом себя быстрым и изумленным взглядом, перевела его на Владимира, Машу и Марью Александровну, слабо вскрикнула, пошатнулась и, прежде чем Николай Владимирович успел поддержать ее, без чувств упала на пол.
Все бросились к ней. Она лежала в глубоком обмороке. Не раньше как через полчаса удалось привести ее в чувство. Но она еще долго ничего не понимала. Она глядела, ничего не видя, не зная, где она и кто с нею.
Николай Владимирович попросил и жену, и Владимира, и Машу удалиться и велеть заложить карету.
— Я ее успокою! — шепнул он Марье Александровне.
— А карету зачем? Неужели ты думаешь ее везти обратно к отцу, ведь это изверг! Я вижу теперь, что ты был прав, говоря, что она вовсе уж не так виновата.
— Да, конечно, — заметила Маша, — конечно… мне ужасно жаль ее… ведь этот ее поступок, то, что она могла сюда прийти… ведь для этого много надо!..
Владимир был тоже согласен с этим.
— Но что же, ведь не оставлять же ее здесь у нас, да и сама она не захочет, — прошептал он.
— Поэтому я и говорю — велите заложить карету, дайте мне поговорить с нею…
Все вышли из библиотеки, а он подошел к Елене. Через несколько минут она уже все понимала; неудержимые слезы стыда и ужаса полились из ее глаз. Она закрыла лицо руками. Она слышала над собою ласковый и спокойный голос этого человека. Она, конечно, знала, кто он, и она видела его мельком накануне, выйдя из своей спальни и сейчас же опять в нее скрывшись. Но ей почему-то казалось, что она его давно, давно знает и что он имеет какую-то власть над нею.
— Пустите меня, ради бога! — наконец прошептала она. — Дайте мне возможность уйти… пощадите меня!
Николаю Владимировичу стало ее очень жалко; но в нем говорило и другое чувство, невольное и с которым он не мог бороться, чувство ученого — исследователя, производящего интересный опыт. Он положил ей руку на плечо, и это прикосновение пронизало ее всю как бы теплом. В этом прикосновении было что-то как бы электрическое и в то же время успокаивающее.
— Скажите мне, — спросил он, — знаете ли вы, что вы такое сделали?
— Я принесла вам его бумаги и деньги! — едва слышно, сквозь сдерживаемые рыдания отвечала она.
— Откуда вы их взяли?
— Я взяла их сегодня ночью из бюро отца.
— Зачем вы это сделали?
Голова ее была как в тумане. Она припоминала и соображала…
— Я должна была так сделать! — наконец шепнула она.
— Почему должны? Вам кто-нибудь посоветовал это? Как вы пришли сюда… как вы нашли эту комнату? Ведь вы никогда не бывали у нас в доме?
На это она ничего не могла ему ответить. Она сама не знала, каким образом все это случилось. Но он ждал ответа.
— Я… я соображала! — наконец, запинаясь, произнесла она.
И вдруг слезы ее снова хлынули неудержимо, и она с мучением повторяла:
— Ради бога, выпустите меня… Я не могу здесь больше оставаться!..
— Куда же вы хотите? Неужели опять домой, к отцу?..
— Да, да… туда, к нему, только туда мне и можно!
Потом что-то мгновенное произошло с нею, ее охватила решимость, в ней поднялась даже злоба. Она остановила свои слезы и взглянула на Николая Владимировича.
— Пустите меня! — почти крикнула она. — Вы не имеете права меня держать…
— Я и не держу! — ответил он. — Но я хотел бы, чтобы вы к вашему отцу больше не возвращались… вам не следует жить с ним…
Она вздрогнула и нерешительно проговорила:
— Разве вы можете спасти меня от него? Разве вы захотите, да и зачем?.. Если он убьет меня — тем лучше…
Он опять положил ей на плечо руку, и опять успокоительная теплота пробежала по ее жилам.
— Оставайтесь здесь! — сказал он. — Поговорите с моей женой… она добрая женщина. Мы не можем хотеть вам зла, мы постараемся устроить вашу жизнь как можно лучше. А я сейчас поеду к вашему отцу и поговорю с ним.