Последний чогграм
Шрифт:
А вдруг восточный склон окажется всего лишь еще одним склоном сопки – склоном, поросшим тайгой, склоном, на котором нет троп, а если даже и есть, они ведут куда угодно, только не в прежнюю жизнь?
Что, если к прежней жизни нет возврата?!
Эта мысль показалась до того ужасной, навеяла такую тоску, что Володя побыстрей отогнал ее, словно какой-нибудь зловещего вампира, который собирался испить его крови.
Кровь не кровь, но силы у него от тоски уходили, это точно!
Однако сейчас терять силы совсем даже не вовремя! Сейчас, кажется, вопрос стоит не выбраться отсюда или не выбраться, а жить или не жить!
Володя огляделся.
На утоптанной поляне торчала засохшая елка. Ветви на ней были все срублены, только четыре осталось. И на них, среди желтых полуосыпавшихся иголок, тоже висели кудрявые стружки. Вокруг елки воткнуто несколько прутьев со свернувшимися в трубочку сухими листьями: вот, кажется, клен, ольха… И еще чудо: стоит, накренившись, под елкой деревянный, грубо вырезанный идол.
Тут Володя чуть не ахнул от изумления: оказывается, напротив – как он только не приметил ее раньше! – точно так же, как и он, привязана к столбу старая Унгхыр. Теперь шаман – или как его там? – перед ней скакал.
И вдруг мертвецы, что толпились вокруг, одинаковыми движениями сорвали свои белые личины. У Володи тошнота подкатила к горлу – а вдруг там окажутся голые черепа? – но нет, это были обычные человеческие лица. Раньше они были скрыты берестяными масками, которые теперь полетели в стороны – так же, как и пихтовые ветви, которыми были люди укрыты!
Теперь это оказались мужчины, женщины, дети. Все в узорчатых халатах, у всех косы: у женщин – по две длинные, у мужчин – одна: пожестче, покороче. У женщин – налобники из затейливо скрученных железок, из маленьких звериных шкурок, ажурные подвески покачиваются. Все стоят как зачарованные, глаз с шамана не сводят, слушают его пение, одобрительно выкрикивают:
– Ух-та! Ну, давай!
А шаман после таких одобрений еще быстрее скачет, еще ловчее извивается, еще громче распевает:
Куа, куа, куа!На той горе живущие большие волки, двое вместе,ко мне явитесь!В море живущий красный сивуч,Ко мне на помощь явись!В туче живущий ярый гром,Греми оглушительнее, сильнее ударь!Молния, сверкая ослепительно,Вонзи свой огненный палец в головы оборотней!Пепел их соберем, развеем по ветру,Чтобы не проросло злое колдовство чернымпапоротником,Чтобы отступились чогграмы,чтобы вновь расцвела в тайге голубая лилия,Насыщающая голодных, исцеляющая больных,исполняющая желания!– О голубая лилия! – простонала толпа.
– Слушая, ушам своим не верю! – вдруг громко воскликнула, перекрывая шум, старая Унгхыр. – Неужели с тех пор, как погибли молодые женщины, что в поход за голубой лилией отправились, перевелись храбрые среди нивхинок? А если молодые не знают дорогу, почему не подсказал им ты, Ючин? Неужели забыл? Но я говорю: напрасно ты вместе со всеми повторяешь глупые слова, будто навсегда отцвела голубая лилия!
Толпа замерла, будто лишившись дыхания. Володя понял, что Унгхыр знает этого шамана.
А тот опустил бубен на землю и подошел к Унгхыр:
– Что такое ты говоришь, женщина-оборотень?
– Я не оборотень, Ючин, – ответила Унгхыр. – Чего ты меня боишься? Ты человек – и я тоже человек.
– Тогда откуда знаешь старые имена? Да, меня звали когда-то Ючин, храбрый охотник Ючин. Но кто теперь то имя помнит? Зовут меня теперь Чернонд.
Конец ознакомительного фрагмента.