Последний гетман
Шрифт:
Ломоносов ушел, даже и сейчас мало что понимая. В голове у него прожекты разные ворочались, а в глазах мозаика всеми цветами переливалась. Над портретом Государыни работал, как раз на свою фабрику, в Копорье, должен был выезжать поутру, – когда ему о живой Елизавете Петровне думать?
Но президент Академии – большой начальник, спорить не приходилось. Со вздохом, но убрался восвояси.
А Кириллу так или иначе следовало в своем полку побывать: извиняйте, мол, господа офицеры, царская охота – не шуточки!
IV
Охота как охота. Она мало интересовала гетмана, почти что не интересовала командира полка, и уж ни капельки – президента Академии наук. Он протаскался целый день в хвосте царской кавалькады и мог только удивляться выносливости болезной Государыни. Она и сейчас-то, после сорока, скакала как оглашенная по просекам братниных охотничьих Гостилиц; хоть и в дамском седле, но стремя в стремя с обергермейстером. Иван Шувалов трясся вповалку на лошади совсем уж в необозримой дали, рядом с такими развалинами, как Трубецкой или Апраксин. Уму непостижимо. Государыня собиралась назначить последнего главнокомандующим! Это против Фридриха-то, который сутками с коня не слезал?!
Но посмеяться можно было и над собой: тоже мне, командир лейб-гвардии Измайловского полка! Хотя его ли вина, что назначили?..
Так, между тряской в седле, бивуаками с преизобильным питием, несносным собачьим лаем, хлопками арапников, под всеобщий восторг – будто Фридриха одолели! – стащенными на просеку тремя матерыми волками, – кое-как под вечер и в кареты расселись. В Царское Село, под те же лихие охотничьи крики!
Там в приемной, как где-нибудь в Академии, восседал в полудреме Михайло Ломоносов. Но ничего и после не узрел. Государыню не узнал. Да и мудрено! Не в царской короне, не в бриллиантах – в зеленом, Измайловского покроя мундире и с хлыстом в руке.
На поклон Ломоносова – а он кланялся во все стороны – сказала следовавшему за ней Кириллу Разумовскому:
– Приведите профессора в гостиную… как только переоденусь.
Переодевание затянулось, само собой, на добрый час.
Но ведь и самый длинный час имеет конец. Кирилл Разумовский умолял Государыню учинить аудиенцию наедине, ссылаясь на нелюдимый нрав профессора. Но когда тот вошел, расшаркался и предстал в ожидании царственной ручки, Елизавета Петровна не удержалась от похвалы:
– Нет, каков наш пиит! Хоть сейчас в камергеры! Профессор Ломоносов уже сбросил с себя дрему и ответствовал весьма смело:
– Благодарствую, ваше императорское величество, за фабрику цветных стекол, мозаику для царского портрета изготовляющую, но науки для – потребна химическая лаборатория, которой споспешествует и господин президент, его сиятельство…
– Как? – забавы ради перебила Государыня. – Вы в обоюдном заговоре?
– В обоюдном согласии, – с улыбкой поправил Кирилл Разумовский.
– А ты не перебивай господина профессора! – не заметила Елизавета Петровна, что перебивает-то сама. – Так о чем это мы?..
– О химической лаборатории, – не потерявшись в придворной перепалке, напомнил Ломоносов.
– Так за чем дело стало? Химичьте! – Кажется, и самой понравилось, что столь научно изъяснилась.
Не того мнения был профессор:
– Химичат, ваше императорское величество, несвойственные еще науки университетские студиозы, профессора же суть опыты наиважнейшие ставят. Не можно без хорошей лаборатории…
Государыня задумалась, не предлагая профессору сесть. Да разве знала она о его больных ногах? А если б и знала?.. Стоит вон перед ней гетман Малороссийский, выстаивает под нотацией великобрюхий фельдмаршал Апраксин, канцлер Бестужев опять же, иногда и первый камергер Алексей Разумовский, из вежливости тож. Не Государыне же перед ними вскакивать!
Что-то ее начинало сердить, а что – не могла понять. Причина сама собой явилась:
– И дорого стоить будет?
На все у профессора был готовый ответ:
– По смете, мною же исчисленной, строительство обойдется в 3244 рубля 15 копеек…
Настроение у Елизаветы Петровны могло меняться мгновенно.
– Вы слышали, господин президент? Дешевизна какая! Не тридцать, не двадцать копеек – всего пятнадцать! Может, и двенадцати хватит?
Ломоносов набычился и без того тяжелой, но еще и париком отягченной головой:
– У меня, ваше императорское величество, вышло пятнадцать…
Президент Академии дергал его за фалду камзола, давясь от смеха и нетерпения. Он-то понимал: только смех и может погасить гнев Государыни:
– Мы поторгуемся, ваше величество, авось и до семи копеек собьем…
– Торгуйтесь пока… мы вон еще и не обедали после такой знатной охоты. Вино-то, господин профессор, имеет отношение к химии?..
– Понеже перегонка, Петром Великим узаконенная и в рамки дозволенности введенная…
Уже решительно вмешался президент Академии:
– Мы с господином профессором обсудим сей предмет без утруждения вашего величества…
Она вздохнула с облегчением:
– Право дело, не утруждайте слабую женщину… Когда она маленько умаляла себя, это значило, что поднадоело о делах говорить. Президент дернул профессора за фалду, разворачивая лицом к дверям. Поклон следовало отдать, отступив немного от стола.
– Все пропало, а, ваше сиятельство? – в коридоре совсем стал заплетаться ногами профессор.
– Все прекрасно! – был самый легкомысленный ответ. – Хвала Господу, что вы не пустились в рассуждения о графе Воронцове…
Михаил Илларионович Воронцов, бывший в то время вице-канцлером, привез из Рима образцы итальянской мозаики. Что-то побудило его посвятить в это дело Ломоносова, тот со свойственной ему горячностью увлекся «стеклоделанием». Захотелось воспроизвести образцы. Но итальянцы предусмотрительно хранили секрет изготовления смальты, то есть непрозрачных цветных стекол. На Руси за войнами и неурядицами секреты их изготовления были давно утеряны. Но видел же Ломоносов, в юности своей посещая Киев, ту древнюю, «киевскую мусию» в сохранившихся соборах? Оказывается, и помнил. Расшевелил Воронцов юношеские впечатления, обет дал: воспроизвести! Ошалело ведь ко всякому делу подходил. Более четырех тысяч опытов поставил, прежде чем «выпек стеклышко». Даже добился рубинового стекла, окрашенного соединениями золота; его умели делать только древние ассирийцы, а больше никто. Но волосы Елизаветы Петровны разве не отливали золотом? Что за портрет без него!