Чтение онлайн

Отец играл в эту игру достаточно долго, потому что чувствовал, что деду надо дать хотя бы мизерный шанс. Не знаю, когда он сыграл в нее в последний раз. Но тогда, в тот самый первый раз, он ушел из дома, не проронив ни слова, и проехал 1300 миль до Филадельфии, чтобы повидаться там с Бадди.

Припарковался он перед его домом. В гостиной кто-то громко и неистово играл на пианино. Хлопали двери. Слышались громкие, раздраженные голоса. Кто-то взвизгнул. Пианино умолкло. Потом кто-то снова принялся играть на нем с той же горечью и страстью.

Отец нашел Бадди, и тот объяснил, что произошло.

Бадди мечтал стать оперным певцом, а стал бухгалтером. Его брат Денни мечтал стать кларнетистом, а работал в ювелирном бизнесе отца. Его сестра Фрида хотела стать скрипачкой, а работала секретаршей, потом вышла замуж и родила троих детей. Его сестра Барбара тоже хотела стать скрипачкой, работала секретаршей, потом вышла замуж и родила двоих детей. Его самая младшая сестра Линда хотела стать певицей и вот теперь напрочь отказывалась поступать в колледж, где готовят секретарш, а отец Бадди напрочь отказывался разрешить ей учиться музыке. И вот Линда подошла к пианино и начала играть прелюдию Шопена № 24 ре минор, это полное горечи и страсти произведение, трагичность которого лишь возрастала, если играть его сорок раз подряд без передышки.

А проблема заключалась в том, что отец Бадди был родом из Вены и имел самые завышенные требования ко всему, что касалось музыкального или исполнительского мастерства. Его дети умели довольно сносно играть на пяти или шести инструментах, но ленились, занимались мало. И отрывались от каждого инструмента иногда избитыми чуть ли не до крови, но несломленными духом. А иногда — целыми и невредимыми, что само по себе уже было чудом, в полной уверенности, что непременно станут музыкантами. Бадди первым обнаружил, что это не так. Мистер Конигсберг считал, что талант или есть или его нет. Ни один из его детей не играл подобно Хейфицу, Казальсу или Рубинштейну, а потому, по его мнению, они не обладали достаточным талантом, чтобы стать профессионалами, и когда Бадди закончил школу, объяснил, что ему лучше стать бухгалтером.

Бадди сказал моему отцу: Знаешь, мне не хотелось огорчать отца, не хотелось скандалить с ним. И потом я как-то подумал: кто я такой, что вообразил, что хочу стать певцом? Но потом, когда и все остальные сдались без споров, я подумал: может, то моя вина? Если б я тогда настоял на своем, топнул ногой, сказал твердое «нет», может, отец смирился бы с этой мыслью? А теперь получается, что у них просто нет выбора. И вот я все время думаю, может, это моя вина?

& умолк в ожидании ответа.

& мой отец сказал: Ну, ясное дело, это твоя вина. Почему ты ему не сопротивлялся? Подвел всех сестер и брата. Теперь надо постараться сделать так, чтобы это не повторилось с другими. Это самое малое, что ты можешь сделать.

Отец знал, что всегда будет ненавидеть себя за то, что уступил желанию своего отца. И вот теперь он думал, что может спасти кого-то другого от той же ошибки.

А ей есть куда идти? спросил он.

Нет, ответил Бадди.

Так вот, она должна пойти на прослушивание, сказал мой отец. И они с Бадди прошли в гостиную с твердым намерением отстаивать свою точку зрения.

В гостиной сидела семнадцатилетняя девушка с иссиня-черными волосами, жгучими черными глазами & огненно-алой помадой на губах. Она не обратила на них внимания, поскольку как раз в это время в сорок первый раз играла прелюдию Шопена № 24 ре минор.

Отец подошел к пианино и вдруг подумал: «Раз уж я, вместо того чтоб учиться в семинарии, ходил в синагогу и учился играть в пул, что мешает мне влюбиться в эту еврейскую девушку из Филадельфии, жениться на ней, заработать состояние на мотелях и жить счастливо до конца своих дней?» Шанс, что из этого что-то получится, равнялся одному на миллиард, так что отцу это вовсе не казалось невозможным, даже напротив...

Тут Линда взяла три последние низкие и трагические ноты. Дум. Дум. Дум.

Прелюдия закончилась. И она подняла глаза прежде, чем начать играть ее с начала.

Кто вы? спросила она.

Бадди представил ей отца.

О, атеист, сказала моя мать.

Каждый год на маленькую деревню нападали разбойники, и крестьяне теряли весь свой урожай, а иногда и жизни. И вот собрались старейшины и стали решать, что делать. Они слышали, что в одной из деревень люди наняли бесстрашного самурая и были спасены. И решили поступить так же, и отправили своих людей на поиски самурая, который бы согласился. Платить ему было нечем, крестьяне могли предоставить самураю лишь еду и кров да упоение битвой. А потому им крупно повезло, что сперва они повстречали Камбэя (Такаси Симура), сильного и самоотверженного человека, который взял это дело в свои руки. Затем к ним присоединяется молодой ронин Кацусиро (Ко Кимура), потом он случайно встречается со своим старым другом Ситиродзи (Дайсукэ Като). Он сам выбирает Горобэя (Ёсио Инаба), тот в свою очередь выбирает Хэйхати (Минору Тиаки). Затем к ним присоединяется мастерски владеющий саблей Кюдзо (Сэйдзи Миёгути) и, наконец, Кикутиё (Тосиро Мифунэ), сын фермера. Он какое-то время тайно идет за ними следом, привлеченный этой необычной компанией. И всех их объединяет Камбэй.

Они приходят в деревню и начинают готовиться к войне. Не дожидаясь первой атаки, нападают на крепость разбойников. Им удается убить немало бандитов, но в этой схватке гибнет и Хэйхати. Разбойники нападают на деревню, но их атака отбита, в этом сражении убит Горобэй. Тогда они обманом заманивают в засаду еще несколько разбойников и убивают их. В последнем сражении гибнут Кюдзо и Кикутиё, зато все до единого разбойники перебиты.

Приходит весна, а вместе с ней пора сажать рис. Из семи самураев осталось только трое, но скоро каждый из них пойдет своей отдельной дорогой.

Дональд Ричи. «Фильмы Акиры Куросавы»

В Британии проживает 60 миллионов человек. В Америке — 200 миллионов. (Кто знает, так это или нет?) Сколько миллионов англоговорящих других стран и народностей можно к ним прибавить, я, право, теряюсь в догадках. Впрочем, готова держать пари, что из всех этих сотен миллионов человек наберется не больше пятидесяти, которым удалось прочесть книгу А. Рёмера «Aristarchs Athetesen in der Homerkritik» (Лейпциг, 1912), работу на родном немецком автора, которой, судя по всему, так и суждено остаться непереведеиной до конца существования человечества.