Последний штрих
Шрифт:
Затем профессор прошлепал босыми ногами к истерично вздрагивающей от ударов двери, сообразил, в чем состоит назначение запиравшей ее щеколды, и оказался лицом к лицу с коренастым детиной в майке, который стоял, размахивая здоровенными волосатыми кулаками. За его широкой спиной толпились: растрепандая пожилая женщина в нежелающем запахнуться красном халате, лысый щуплый старик с острым носом (на кончике-прозрачная капля), радостно возбужденный в предвкушении пока что неведомых, но безусловно шумных событий лохматый подросток. За ними-еще двое или трое, их Глюк рассмотреть не успел, так как опешивший в первую минуту детина в майке продвинулся на шаг вперед и с нехорошей ласковостью в голосе спросил:
– Это что же получается, гражданин... очкарик? Опять воду в ванной закрыть забыли?..
Небольшое отступление: за ничтожно малый промежуток времени, мелькнувший с того момента, как профессор вышел из комнаты, и до того, пока обладатель майки и волосатых кулаков сделал шаг вперед, профессор успел подумать:
"Так вот как они выглядели, люди той эпохи..." (Он уже не сомневался, что непонятно каким образом попал в далекое прошлое). Это было последней попыткой Глюка воспринимать окружающее в плане его научного oсмысления, ибо в то же мгновение суровая действительность заявила о себе с бесцеремонностью автомобильного клаксона.
– Вот, значица, как выходит,-с неумолимой последовательностью продолжал темпераментный оппонент профессора.-Мы, мол, книжками занимаемся... в этих... эфиреях витаем, а...
– В эмпиреях,-машинально поправил Глюк. При всей своей врожденной застенчивости он не мог мириться со столь варварским отношением к грамматике.
– Вот-вот!-обрадовался детина.-Поправляй нас, учи... А вода пусть текет, да? Пусть соседей заливает! Им, бедолагам неученым, что в лоб, что по лбу... У-у, очкарик несчастный!
– Так его, так, милый!--эхом отозвалась женщина в нежелающем запахиваться халате.-От них, очкастых, все зло...
– Но у меня нет очков, - попробовал возмутиться Глюк, невольно начинавший уже чувствовать себя полноценным участником конфликта, готовым до последней капли крови отстаивать свою позицию.-У маня контактные линзы! Кроме того, не знаю я никакой ванной и знать не хочу. У меня-озоновый душ, так что...
– Че-го?!-изумился оппонент в майке.-Линзы? Озоновые? Душ? Ты чего это заливаешь... контактный, а?
Лысый старичок пожертвовал своей каплей - она растворилась в озерце медленно опадавшей воды, как слезинка в море общечеловеческих горестей, боднул головой воздух и бодро вступил в разговор.
– Нехорошо,-проникновенно сказал он.-Нехорошо, гражданин Глюкин. А ведь высокое звание профессора носите-профессора, выучившегося на наши кровные народные денежки и, следственно, призваны нам, то есть трудовому народу, служить! А кран-то, кран не закрываете.
– Тоже мне-"трудовой народ" нашелся!-на помощь- вконец отчаявшемуся Глюку неожиданно пришел лохматый подросток, который до сих пор со свойственной его возрасту любознательностью молча и жадно усваивал новые сведения о жизни, искренне дивясь сложности человеческих взаимоотношений. Сам-то всю жизнь махинациями только и занимался. Дачу построил? Построил. Инвалидный "Запорожец" завел? Завел! А по какому праву? Какой у тебя ноги-руки не хватает? Тоже мне-инвалид войны нашелся!.. Заглянуть бы еще в твою сберкнижку...
Должно быть, лысый старик был перенасыщен влагой. Острым глазом исследователя профессор зафиксировал любопытное обстоятельство: на месте каждой капли, то и дело срывавшейся с длинного острого носа, сразу вырастала новая. При упоминании же о сберкнижке (несколько оправившийся Глюк решил обязательно исследовать этот новый для него лингвистический архаизм) старик так интенсивно забрызгал слюной, что все поспешно от него отступили.
...Не будем приводить слов владельца "инвалидного" "Запорожца". Среди читателей, несомненно, найдется немало людей, которые не смогут воспринять многие из этих слов с невозмутимостью лингвиста, удостоенного профессорского звания в тридцать три года. Поэтому перейдем прямо к развязке.
Наступил, наконец, момент, когда нервы профессора Глюка не выдержали. Ведь емудаже не снилось (повторяем: в том, его мире давным-давно не было места кошмарам-ни во сне, ни наяву), что люди могут мыслить и вести себя подобным образом.
Глюк крепко зажмурился, надеясь прогнать наваждение. Не помогло.
Тогда, повинуясь внезапному озарению, вырвавшему из архивов памяти одно из бесчисленных известных ему понятий древней лексики, он закричал громовым голосом:
– Ми-ли-цм-я!!!
Остальное Глюк помнит очень смутно. Мгновенно, словно стальной щит отрезал его от окружающего, умер режущий слух гвалт коллективной перебранки. Исчезла заливавшая пол вода. Смягчаясь, стали расплываться резкие тени от яркого фонаря за окном. Расплывались лица, только что искаженные гримасой злобы, мстительности, мелочной жалкой ненависти и тупой затаенной хитрости... Глюк успел расслышать несколько слов, которые сказал детина в майке-сказал уже не угрожающе, а просительно, по-прежнему сипло, но теперь искательно и даже заискивающе... И все исчезло.
Профессор Глюк проснулся в своей в меру просторной холостяцкой сферической капсуле, улыбнулся мягкой полутьме, включил озоновый душ и, наскоро позавтракав, нажал на кнопку вызова аэролета. Он спешил к любимой работе. Однако прежде он направил аппарат к другой-не рабочей-сфере, тоже плавающей в антигравитационном поле.
Профессор спешил перевернуть новую страницу своей новой книги.
III
– Вот и все!
– сказал Психоконструктор, включая сложную аппаратуру, описание которой было бы чрезвычайно интересным, однако привести его, к сожалению, невозможно, так как оно займет слишком много места.
– Все!
– повторил он устало и удовлетворенно. Последний штрих нанесен, и отныне профессора Глюка больше не будет мучить то, что, по его же словам, древние называли "комплексом неполноценности".
Юный Ассистент спросил с прямотой, ставшей в те времена непреложным законом поведения:
– Но была ли необходимость создавать для профессора столь ужасные условия?
– Конечно! Только так закаляется сталь!
– Простите, Конструктор, а в чем, собственно, заключался тот изъян, та, как вы выразились, "душевная трещинка", от которой Совет решил избавить профессора?