Чтение онлайн

– А о чем он пишет?

– Ну, о чем он может писать. Об одиночестве человека, о тщетности желаний, о смерти. Это же восточный поэт, и он не имеет права на генную медицину. – Фридди отпустила руль и потянулась, разминая свое большое засидевшееся тело. – Беннет освободил вас до трех, сейчас половина первого. Хотите, заедем ко мне? – Ее губы раздвинулись в улыбке, открывая белизну крупных, как клавиши, зубов.

– Фридди, – попросил я, – давайте лучше заедем к вашему Али Мансуру. Если, конечно, он не будет против.

Недовольная гримаса была мне ответом.

– Ну, пожалуйста, Фридди! Я никогда не видел живого поэта! Мы к нему заедем совсем ненадолго, а потом – сразу к вам.

Она пожала плечами, отвернулась от меня и немного прибавила скорость.

Али Мансур встретил нас приветливо и просто, без всяких восточных церемоний. Вообще, на первый взгляд, ничего специфически восточного не было ни в его облике (европейского вида седенький старичок в спортивном костюме), ни в обстановке квартиры. Я с любопытством разглядывал жилище поэта: сплошные застекленные полки с книгами, старыми, бумажными, на арабском и английском. На столе – такой же древний, как эти книги, компьютер.

Фридди явно не сомневалась, что одинокий старик будет рад посещению. Впрочем, она сразу дала понять, что мы спешим и заехали сюда только по моему капризу:

– Познакомьтесь, Али, это наш гость из России, которому захотелось посмотреть на вас.

Старичок поклонился, улыбаясь, но я заметил, как одновременно он скользнул взглядом по моей форме, погонам, тяжелой кобуре, и мне почудилось, что при слове "гость" в его светло-карих глазах сверкнули искры насмешки. Так в зоопарке наделенный разумом лев мог бы взглянуть сквозь прутья своей клетки на очередного любопытствующего посетителя.

– Я читал о России и смотрел русские фильмы, – сказал старичок. – Меня всегда интересовали морозы, снега. Я хотел побывать зимой в какой-нибудь северной стране – России или Швеции. Но запрещают врачи. В прошлом году они сделали мне шунтирование сердца, а гарантий, к сожалению, не дают.

– Побывать в России? – удивился я. – Вы хотите сказать, что вам разрешается покидать лагерь?

– Конечно! – ответила за него Фридди. – Только с сопровождающим. А почему бы и нет? Такому подопечному, как Али, администрация всегда пойдет навстречу.

– Но это значит, – все недоумевал я, – что можно и остальным?

– Остальные не хотят! – отрезала Фридди.

Старичок улыбался.

– Могу я почитать какие-нибудь ваши стихи? – спросил я.

Он вновь поклонился с самым доброжелательным видом, но мне опять почудились сверкнувшие в его глазах презрительные искры.

– Старые стихи, – сказал он, – это выросшие дети, у них своя жизнь. Вас, надеюсь, не шокирует такое сравнение в устах человека, которому не дали иметь настоящих детей? Как мать живет заботами о новорожденном, поэт всегда живет мыслями о новых стихах. Они у меня еще в рукописи. Если угодно, я прочитаю сам. А вы помогите мне, Фридди, я не доверяю машинному переводу.

Он открыл папку, выбрал листок, просмотрел написанное. И вдруг отложил листок, закинул голову и начал громко читать по памяти. У него оказался совсем иной голос – резкий, звенящий, гортанный. Фридди, с любопытством вслушиваясь, забормотала перевод:

Когда всемогущая сила,

Которую иные называют Природой,

А иные – Богом,

Создала Человека для того,

Чтобы он Ее познавал,

Она зажгла в нем вместе с разумом

Неутолимое стремление

К первенству над собратьями.

То был необходимый, но коварный дар!

Именно этот огонь,

Сжигающий души человеческих существ,

Огонь вековечной борьбы

Народа против народа,

Обычая против обычая

И каждого человека против всех остальных, -

Этот огонь

Дает энергию для познания и развития,

И в то же время

Своим непреодолимым жаром

Сам ставит им гибельный предел.

И победителям в минувшей войне,

Победителям, уничтожившим мой несчастный народ

За его детскую гордыню,

За то, что он хотел первенствовать,

Пренебрегая мудростью,

Уповая на слепую веру и свое множество, -

Этим победителям

Суждено недолго

Тешить гордыню собственную.

Всемогущая сила,

Которую одни называют Природой,

А другие – Богом,

Велит Человеку познавать себя,

Но никогда не допустит,

Чтобы существа человеческие,

Возвышаясь в познании, обрели власть над Нею.

И то же самое пламя,

В котором победители

Сожгли мой народ,

Пламя междоусобной борьбы,

Притихшее на время в душе каждого из них,

Разгорится вновь,

И разрушит их недолгое единство,

И поглотит их самих.

А на опустевшей Земле

Всемогущая сила,

Которую иные называют Природой,

Иные – Богом,

Из нашего общего пепла

Создаст нового Человека

Для того, чтобы он Ее познавал…

Старик остановился, тяжело и прерывисто задышал. Несмотря на прохладу в комнате, лицо его покрылось каплями пота. Он сел. Морщась и виновато улыбаясь, достал лекарство и бросил таблетку в рот.

Когда мы с Фридди вышли из его дома и сели в джип, она сказала:

– Старичок сходит с ума. Этот последний опус я, конечно, не стану включать в свою диссертацию.

– Не заметил ничего безумного.

– Потому что не знаете арабского. Беглый перевод со слуха – только тень. Бр-р, у меня так мороз по коже от его завываний!

– А где старик публикует стихи?

– Да большей частью просто читает в кофейнях. Ну, еще выставляет в сети. Здесь своя внутрилагерная сеть, без подключения к интернету.