Последняя Ева
Шрифт:
– Ой, мальчики, мне бы ваши заботы, – вздохнула Галочка. – Слушать смешно, ей-Богу: бассейн, храм… У меня вон вчера отец на пенсию вышел – вот это, я понимаю, проблема! Я, честное слово, просто в панике. – Она обернулась к Еве, видя, что на лицах мужчин не выражается должного понимания. – Как мы жить теперь будем, не представляю. Две пенсии плюс моя зарплата – это ж слезы! А мужчины, вместо того чтобы деньги зарабатывать, насчет Христа Спасителя беспокоятся!
– Можно подумать, мы милостыню просим, – обиделся Олег. – И чего тебе, Галка, не хватает, что ты так уж о деньгах переживаешь? Квартира есть, мужа нет, одета-обута, и никаких забот. Ладно еще моя пилит насчет денег, у нас хоть дети, а ты-то чего?
– А я вот как раз не понимаю, чего твоя Любка тебя пилит, – покачала головой Галочка. – Дети есть, муж работает, не пьет… Ты же немецкий и частным образом можешь преподавать, если что, правда? Не пропадет твоя супруга! А мне на кого надеяться, если что? Нет, ну ты скажи, правда, Ева? Ты-то меня понимаешь, у самой так!..
Галочка, наверное, незаметно успела выпить чуть больше нормы: раскраснелась и острым носиком шмыгала слишком часто, и глаза блестели сильнее обычного. Она смотрела на Еву, явно ожидая сочувствия.
– Не знаю, – пожала плечами та. – Всем трудно, конечно, но что же теперь, в обморок падать?
– Это ты потому говоришь, что у тебя папаша зарабатывает хорошо, – обиделась Галочка. – И по заграницам к тому же ездит, всегда что надо может привезти. Но он, между прочим, тоже не вечный…
Ева видела, что Галочка говорит спьяну, и знала, что в таком состоянии та всегда становится обидчива и несправедлива. И все-таки ей неприятны были эти слова про отца, и, не сдержавшись, она возразила:
– Во-первых, его два года назад никто в Америку не приглашал, вообще знать о нем никто не знал, они же засекреченные были! И он спокойно мог бы вместе со всеми плакаться, что денег не дают. А он сам все наладил – связи, контракты… Я же помню, он даже факсы тогда на свои деньги посылал!
Последние слова она произнесла, пожалуй, слишком запальчиво, даже самой стало неловко. Но ведь это действительно было так! Ева прекрасно помнила, как в девяносто первом году Институт Курчатова сидел без денег, и царила общая паника, и непонятно было, что же делать дальше. И как отец сам искал партнеров, которых заинтересовали бы системы безопасности ядерных станций, и сам платил не только за факсы, но и за билеты в Штаты, когда они с его замом полетели туда в первый раз, еще без особенной надежды на успех… Мама даже продала тогда какое-то ожерелье, доставшееся ей от бабы Поли, чтобы купить эти билеты!
Папу вообще невозможно было представить растерянным, сломленным; это не от обстоятельств зависело, а от него самого. И почему она теперь должна позволять, чтобы кто-то говорил об этом пренебрежительно?
– А храм… По-моему, всегда лучше что-нибудь строить, чем разрушать, – смягчая свои слова, сказала Ева. – Мне, правда, другой проект нравился. Помнишь, Диня, мы читали где-то? – повернулась она к Денису. – Чтобы построить часовню, а над ней только образ того, разрушенного Храма, металл и стекло. По-моему, это лучше было бы.
– Не знаю, – пожал плечами Денис. – А по-моему, все равно, только, говорю же, надо было бассейн оставить.
Ева почувствовала раздражение в его голосе, и ей сразу расхотелось говорить. Может быть, это раздражение и не относилось к ней, но почему он говорит с нею так? Они ведь не виделись целое лето! Денис всегда уезжал летом куда-нибудь на раскопки, однажды даже Атлантиду ездил искать. И вот, едва встретились – этот раздраженный тон и нежелание разговаривать…
– Давайте лучше потанцуем! – воскликнула Галочка. – Что мы все сидим, дискутируем, как будто в школе не насиделись! Динька, давай стол отодвинем!
– Да куда ж его отодвигать? – увещевал Галочку Игорь. – Его только сложить можно, места же мало тут.
– Ну так давай сложим! – с пьяной настойчивостью повторяла она. – Нет, честное слово, что за мужики пошли? Не могут даже каприз женский выполнить!
Никому, конечно, неохота было складывать уставленный закусками стол, ни с того ни с сего отрываться от беседы, поэтому все дружно принялись уговаривать так некстати опьяневшую Галочку.
Под общий гул Ева незаметно поднялась и вышла на кухню, прикрыв за собою стеклянную дверь. Стекло в кухонной двери было ребристое, непрозрачное, к тому же на него были наклеены Денисовы туристские фотографии из разных походов – и она почувствовала себя отделенной и от шума в комнате, и от Дениса.
«Зачем я пришла? – вдруг подумала она так ясно, как никогда прежде. – Все ведь кончено, это же всем понятно…»
На самом деле еще час назад ей вовсе не казалось таким понятным и очевидным то, что их с Денисом любовь заканчивается. В конце концов, они были вместе уже не первый год. Ну, не совсем вместе, но все же. Они могли не встречаться месяцами, а потом вдруг их словно бросало друг к другу, и Ева безошибочно чувствовала его страсть, и желание, и стремление к ней… Она не могла обманываться в этом!
И вот сейчас она сидела на пустой кухне, поставив локти на стол, заваленный вымазанными в майонезе ложками, обрезками колбасы и пустыми банками из-под горошка, – и с холодеющим сердцем понимала: то, что она с каким-то отчаянным исступлением пыталась считать любовью, кончается бесповоротно. Оттого и раздражение в его голосе, и безразличие во взгляде, и даже этот коллективный подарок…
Самое удивительное было, что ей даже плакать не хотелось. Ева смотрела на фотографии Дениса, приклеенные к дверному стеклу, и понимала, что видит их здесь в последний раз. То есть, может быть, она еще придет сюда – на следующий его день рождения, например, – но это уже не важно.
На фотографиях он смеялся, стоя над горной рекой и держа в руке огромную рыбу, или морщился от дыма, разводя костер под дождем, или махал лыжной палкой с самого верха высокой горы… На одной фотографии Денис был снят здесь, в Крылатском, в момент приземления: он держался за стропы разноцветного параплана.
Полеты на параплане были его самым большим увлечением, которое особенно пугало Еву, потому что этот выгнутый парашют казался ей страшно ненадежным – беспомощнее, чем крылья у бабочки.