Шрифт:
Просматривая довольно непоследовательные записки, коими я пытался проиллюстрировать особенности мышления моего друга мистера Шерлока Холмса, я вдруг обратил внимание на то, как трудно было подобрать примеры, которые всесторонне отвечали бы моим целям. Ведь в тех случаях, когда Холмс совершил tour de force [1] аналитического мышления и демонстрировал значение своих особых методов расследования, сами факты часто бывали столь незначительны и заурядны, что я не считал себя вправе опубликовывать их. С другой стороны, нередко случалось, что он занимался расследованиями некоторых дел, имевших по своей сути выдающийся и драматический характер, но роль Холмса в их раскрытии была менее значительная, чем это хотелось бы мне, его биографу. Небольшое дело, которое я описал под заглавием «Этюд в багровых тонах», и еще одно, более позднее, связанное с исчезновением «Глории Скотт», могут послужить примером тех самых сцилл и харибд, которые извечно угрожают историку. Быть может, роль, сыгранная моим другом в деле, к описанию которого я собираюсь приступить, и не очень видна, но все же обстоятельства дела настолько значительны, что я не могу позволить себе исключить его из своих записок.
1
Подвиг (франц.).
Был душный пасмурный октябрьский день, к вечеру, однако, повеяло прохладой.
– А что, если нам побродить по Лондону, Уотсон? – сказал мой друг.
Сидеть в нашей маленькой гостиной было невмоготу, и я охотно согласился. Мы гуляли часа три по Флит-стрит и Стрэнду, наблюдая за калейдоскопом уличных сценок. Беседа с Холмсом, как всегда очень наблюдательным и щедрым на остроумные замечания, была захватывающе интересна.
Мы вернулись на Бейкер-стрит часов в десять. У подъезда стоял экипаж.
– Гм! Экипаж врача… – сказал Холмс. – Практикует не очень давно, но уже имеет много пациентов. Полагаю, приехал просить нашего совета! Как хорошо, что мы вернулись!
Я был достаточно сведущ в дедуктивном методе Холмса, чтобы проследить ход его мыслей. Стоило ему заглянуть в плетеную сумку, висевшую в экипаже и освещенную уличным фонарем, как по характеру и состоянию медицинских инструментов он мгновенно сделал вывод, чей это экипаж. А свет в окне одной из наших комнат во втором этаже говорил о том, что этот поздний гость приехал именно к нам. Мне было любопытно, что бы это могло привести моего собрата-медика в столь поздний час, и я проследовал за Холмсом в наш кабинет.
Когда мы вошли, со стула у камина поднялся бледный узколицый человек с рыжеватыми бакенбардами. Ему было не больше тридцати трехтридцати четырех лет, но выглядел он старше. Судя по ему унылому лицу землистого оттенка, жизнь не баловала его. Как и все легкоранимые люди, он был и порывист и застенчив, а его худая белая рука, которой он, вставая, взялся за каминную доску, казалась скорей рукой художника, а не хирурга. Одежда на нем была спокойных тонов: черный сюртук, темные брюки, цветной, но скромный галстук.
– Добрый вечер, доктор, – любезно сказал Холмс. – Рад, что вам пришлось ждать лишь несколько минут.
– Вы что же, говорили с моим кучером?
– Нет, я определил это по свече, которая стоит на столике. Пожалуйста, садитесь и расскажите, чем могу служить.
– Я доктор Перси Тревельян, – сказал наш гость. – Я живу в доме номер четыреста три, по Брук-стрит.
– Не вы ли автор монографии о редких нервных болезнях? – спросил я.
Когда он услышал, что я знаком с его книгой, бледные его щеки порозовели от удовольствия.
– На эту работу так редко ссылаются, что я уже совсем похоронил ее, – сказал он. – Мои издатели говорили мне, что она раскупается убийственно плохо. А вы сами, я полагаю, тоже врач?
– Военный хирург в отставке.
– Я всегда увлекался нервными заболеваниями и хотел бы специализироваться на них, но приходится довольствоваться тем, что есть. Впрочем, мистер Шерлок Холмс, это не относится к делу, и я вполне понимаю, что у вас каждая минута на счету. С некоторых пор у меня в доме на Брук-стрит происходят очень странные вещи, а сегодня вечером дело приняло такой оборот, что я больше не мог ждать ни часа и принужден был приехать к вам, чтобы просить вашего совета и помощи.
Шерлок Холмс сел и раскурил трубку.
– Располагайте мною, – сказал он. – Расскажите подробно, что вас встревожило.
– Сущие пустяки, – сказал доктор Тревельян, – мне даже стыдно говорить о них. Однако они привели меня в растерянность, а последнее происшествие таково, что я лучше расскажу вам все по порядку, и вы уже сами решите, что существенно, а что нет.
Придется начать с того, как я учился. Видите ли, я закончил Лондонский университет, и не думайте, что я пою себе дифирамбы, но мои профессора возлагали на меня большие надежды. По окончании университета я не бросил исследовательской работы и остался на небольшой должности в клинике при Королевском колледже. Мне посчастливилось привлечь внимание к своей работе о редких случаях каталепсии и в конце концов получить премию Брюса Пинкертона и медаль за свою монографию о нервных болезнях, только что упомянутую вашим другом. Скажу, не преувеличивая, что в то время мне все прочили блестящую будущность.
У меня было одно препятствие: я был беден. Меня нетрудно понять – врачу-специалисту, который метит высоко, надо начинать свою карьеру на одной из улиц, примыкающих к Кавендиш-сквер, где снять и обставить квартиру стоит безумных денег. Не говоря уже об этих издержках, надо еще как-то жить в течение нескольких лет и при этом держать приличный выезд. Все это было мне не по карману, и я решил вести экономную жизнь и копить деньги, чтобы лет через десять можно было заняться частной практикой. И вдруг мне помог случай.
Однажды утром ко мне в комнату ввалился совершенно незнакомый человек, некий господин Блессингтон, и с ходу приступил к делу.
«Вы тот самый Перси Тревельян, который за выдающиеся успехи недавно получил премию?» – спросил он.
Я поклонился.
«Отвечайте мне прямо, – продолжал он, – так как это в ваших же интересах. Чтобы иметь успех, ума у вас хватит. А вот как насчет такта?»
Услышав этот неожиданный вопрос, я не мог не улыбнуться.
«Наверно, я не лишен этого достоинства».
«У вас есть какие-нибудь дурные привычки? Вы выпиваете, а?»
«Да что вы в самом деле, сэр!» – воскликнул я.
«Ладно, ладно! Тогда все в порядке. Но я был обязан спросить. Как же вы с такой головой и не у дел?»
Я пожал плечами.
«Да, ну же! – сказал он со свойственной ему живостью. – Старая история. В голове у вас больше, чем в кармане, а? А чтобы вы сказали, если бы для начала я помог вам обосноваться на Брук-стрит?»
Я смотрел на него в изумлении.
«О, это я ради собственной выгоды, не вашей, – сказал он. – Сказать откровенно, – если это подойдет вам, то обо мне и говорить нечего. Видите ли, у меня есть несколько лишних тысяч, и я думаю вложить этот капитал в вас».