Потерявшие солнце
Шрифт:
Цыбин сделал у приюта три круга, объяснив водителю неточным знанием нужного адреса. Ничего. Серое питерское утро на перекрестке. Голодные гаишники шинкуют «капусту». Мокнущие пассажиры неподошедших трамваев. Осталось меньше пяти часов. Он выберется.
Старший воспитатель смотрела на него, как на нерадивого ученика. На ней был строгий полосатый костюм и очень дорогие очки. Видимо, воспитание сирот оказалось делом прибыльным.
– Почему Юрий Арнович не приехал?
– Он умер.
Она даже сняла очки.
– Что?!
– Несчастный случай. Вместе с Людмилой Борисовной.
– Какой ужас! Давайте ребенка.
Она уже явно начала подсчитывать неполученные дивиденды. На прощание малыш улыбнулся ему.
Дверь оказалась перегороженной. Грузчики никак не могли пропихнуть в нее широкий письменный стол. Их мат вперемешку с хриплым дыханием разносился по вестибюлю.
– Выйдите через запасной выход, на Лизы Чайкиной, – предложил охранник.
На улице Цыбин плотнее запахнул плащ и подумал, в какую сторону идти? Хотелось есть и коньяка. Решив пойти в «Моцарт», он зашагал в сторону «Горьковской». Гаишники топтались на прежнем месте. Капитан и два стажера. Один уставился на Цыбина немигающим взглядом. Знакомые чуть раскосые глаза. Цыбин полез за сигаретами и вдруг вспомнил. Сразу все вспомнил: залитую солнцем квартиру на «Кораблях», боль в ноге, запах крови, запах своей крови, грохот «пээма», треск «смит-вессона», холодную набережную Фонтанки и этот взгляд. Парень улыбнулся весело и радостно, как старому другу. Цыбин понял – никаких случайностей. Он пришел за ним. Он не один. Самолет взмыл в воздух и полетел к солнцу без одного пассажира. Где-то завыла милицейская сирена. Машинально он кинул в рот сигарету. Пальцы наткнулись на рукоятку ножа. Еще есть шанс. Сзади наверняка поджимают. Справа парк, залитый водой. Значит, остается только пройти через них. Тех, кто впереди. Вперед и влево в арку. Нож мягко раскрылся в кармане. Самолет не улетит без него.
Улыбнувшись в ответ, он шагнул с тротуара.
«Бомба» вылетела справа, со стороны одностороннего движения. Сидевший за рулем двадцатилетний угонщик, оглушенный воем милицейских сирен за спиной, слишком резко переложил руль. На скользком асфальте машину развернуло, и она пошла юзом. В последнюю секунду Цыбин боковым зрением увидел летящую массу, заметил, как расширились глаза мента, но прыгнуть не успел. Удар выбросил его на середину дороги. Боли не было. Мокро и холодно. Свет медленно гас. На лицо падали капли дождя. Он считал их. Кто-то приподнял его голову. Кого-то настойчиво звали по имени:
– Иван! Иван! Иван! «А ведь это меня так зовут. Это я!» – подумал Цыбин и умер.
– Все, – сказал Максаков. – Оставь его. Он мертв.
Антон выпрямился. Цыбин лежал на спине. В его лице застыла решительность.
– Соскочил все-таки, – у Антона нестерпимо раскалывалась голова, – соскочил.
Он отошел к тротуару и никак не мог прикурить. Папиросы ломались в руках.
– Соскочил! – Антон швырнул пачку на землю и неожиданно ударил ногой по стоящей рядом телефонной будке.
С грохотом рухнуло стекло. Он ударил еще и еще. Стекла осыпались одно за другим. Какая-то женщина шарахнулась в сторону.
– Соскочил!!!
Рядом невозмутимо курил Максаков. Лил дождь.
Санкт-Петербург, 1998–2001