Чтение онлайн

Я прочищаю горло:

— Ну что ж… Моего прадедушку звали Эдвард Кинг. Его родители были миссионерами, но он посвятил себя другому занятию. Он стал банкиром, а потом и главным казначеем короля Калакауа. Ему доверили управлять состоянием принцессы Кекипи, единственной прямой наследницы короля Камехамеха.

Я замолкаю в надежде, что миссис Хиггинс уже потеряла ко мне интерес, но она стоит, приподняв брови, и явно ждет продолжения.

— Принести мой альбом? — спрашивает Скотти. — Там есть ее фотография.

— Нет, — отвечаю я.

— Да, — говорит миссис Хиггинс.

Скотти распахивает сетчатую дверь и идет к машине.

— Ну хорошо, а потом случилось вот что… Согласно несколько странной традиции гавайских монархов, Кекипи должна была выйти замуж за своего родного брата. Кошмар какой-то. Но когда брачный союз должен был вот-вот свершиться, она влюбилась в своего управляющего, Эдварда, и вскоре вышла за него замуж. Разумеется, ее немедленно лишили всех королевских привилегий, поскольку выйти замуж за бизнесмена-хоуле считалось величайшим позором. Тем не менее оба обладали огромным состоянием, а когда умерла одна из родственниц Кекипи, тоже принцесса, выяснилось, что она оставила Кекипи триста тысяч акров земли в районе Кауаи и свое поместье. Затем Кекипи скончалась, и состояние перешло к Эдварду. В тысяча девятьсот двадцатом году он основал фонд, после чего умер, и деньги перешли к нам.

Скотти возвращается с альбомом и раскрывает его на первой странице. Оказывается, она уже успела вырвать несколько страниц из трех книг по местной истории и вклеить их в свой альбом, который теперь пахнет как сундук из кедрового дерева. Мы смотрим на фотографию Эдварда. В его глазах усталость, взгляд серьезен. На нем высокие сапоги, рядом на столике лежит его цилиндр. А вот и Кекипи, чье имя переводится как «бунтарка». У нее смуглое, круглое и пухлое личико. И густые брови. Каждый раз, когда я смотрю на эту фотографию, становится хорошо на душе. Она вызывает у меня улыбку.

Миссис Хиггинс тоже разглядывает фотографии.

— А что было потом? — спрашивает она.

— Мой отец умер в прошлом году. Перед этим он объявил о ликвидации фонда. Так что теперь мы, его наследники, располагаем обширными угодьями и совсем не имеем денег. И собираемся продать нашу земельную собственность… кому-нибудь. Кому — мы еще не решили.

— И ваше решение может повлиять на всю дальнейшую судьбу Гавайских островов, — говорит миссис Хиггинс; в ее голосе слышится насмешка.

Мне кажется, что она цитирует какую-то газету. Закрадывается подозрение, что все, что я ей сейчас рассказал, она уже знает. Я захлопываю альбом.

— Счастливчик, — говорит миссис Хиггинс и распахивает передо мной сетчатую дверь. Я бросаю взгляд на гараж, где стоит скамья и обеденный стол, и думаю о том, что Скотти просидела там целый день.

— А можно мы с Эстер пойдем на пляж, а не на урок? — спрашивает Скотти. — Ты же сказал, что мы пойдем на пляж. Можно?

Я смотрю поверх головы Скотти на миссис Хиггинс:

— Мое наследство — это мое наследство, нравится это кому-то или нет.

— Сожалею о смерти вашего отца, — говорит она.

— Спасибо, — отвечаю я.

Я жду, что она скажет что-нибудь еще, но она молчит, и тогда я поворачиваюсь и вместе со Скотти иду к машине. Я чувствую себя так, словно только что прочитал длинную проповедь, однако моя речь помогла мне настроиться на нужный лад. Просматривая портфолио потенциальных покупателей, я буду думать об Эдварде и Кекипи. И тогда, возможно, смогу забыть. Мне становится холодно; я занимаюсь делами, а Джоани в это время лежит на длинной и неудобной кровати и пролежит так еще очень долго.

— Можно? Можно Эстер отведет меня в клуб?

— Можно, — отвечаю я. — Идите.

Мы садимся в машину, я завожу двигатель.

— Ты больше не будешь дразнить Лани? — спрашиваю я и вспоминаю о Томми Куке.

Томми Кук был бледный мальчик, больной псориазом. Мы привязывали его к стулу и ставили на середину дороги, а сами прятались в сторонке. По Рейнбоу-драйв машины проезжали редко, но, когда они появлялись, я, к своему изумлению, видел, как водители сбавляли скорость и осторожно объезжали стул. При этом ни один из них не остановился и не вышел из машины, чтобы помочь Томми, и казалось, что они с нами заодно. Не понимаю, как Томми все это терпел. Возможно, ему просто нравилось, что ему уделяют внимание.

— Попробую, — отвечает Скотти. — Но это трудно. У нее такое лицо, по которому так и хочется врезать.

— Понимаю, — говорю я, думая о Томми, но тут же спохватываюсь. — Что это значит? «Лицо, по которому так и хочется врезать». Где ты это слышала?

Иногда я спрашиваю себя, понимает ли сама Скотти, что говорит, или она бездумно повторяет чьи-то слова, как те дети, которых заставляют учить наизусть Декларацию независимости?

— Мама так говорила. О Даниэль.

— Ясно.

Джоани так и осталась девчонкой. Она посылает неудачные фото бывших подружек в «Эдвертайзер», на страничку светской хроники. В ее жизни до сих пор есть душераздирающие драмы и есть друзья, чьи имена мне запрещено произносить, и мне запрещено приглашать их к нам на барбекю. Иногда я слышу, как она приглушенно, полным притворного ужаса голосом обсуждает с кем-то очередной скандал. «Ты погибнешь, — слышу я ее голос. — О боже, тебе этого не вынести».

Может быть, этих разговоров Скотти и наслушалась? Может быть, не раз замечала, как мать проявляла жестокость для того, чтобы немного поразвлечься? Я чувствую прилив гордости: до всего этого я дошел сам, без помощи блогов и Эстер. Непременно расскажу об этом Джоани. Я обязан доказать ей, что способен справляться и без нее.

Я просматриваю заявки: планы, предложения, истории, кредо. Я лежу на нашей кровати, в доме тихо, потому что Скотти и Эстер ушли. Я-то думал, что возьму и выберу покупателя, но оказалось, что все не так просто. Я хочу принять единственно правильное решение. Перед глазами стоят лица Эдварда и Кекипи; я чувствую, что не имею права обмануть их ожидания. Все планы по застройке земли практически одинаковы: кондоминиумы, торговые центры, площадки для гольфа. Один хочет, чтобы там был «Таргет» [13] , другой — «Уол-Март» [14] . Одному подавай «Хоул Фудс» [15] , другому — «Нордстром» [16] .