Чтение онлайн

Дом скрыт густыми зарослями бугенвиллеи и обнесен высокой каменной стеной.

В окне на втором этаже я замечаю девушку, которая смотрит на нас. Затем она исчезает.

— Это Кей, — говорит Алекс.

— Кей? Почему Кей?

— Некоторым нравится менять свое имя. Дэвид Чанг велит называть себя Алика, это его гавайское имя. А ей почему-то нравится свое имя сокращать. В общем, сокращала-сокращала и получила одну букву — Кей. Представляю, как ее раздражает имя Ллойд.

— Мы с ней в одном классе по креативному письму, — говорит Сид. — Помнишь, как однажды она пригласила на вечеринку танцовщиц на шесте? Потрясно!

— Вы не хотите зайти поздороваться? — спрашиваю я.

— Хотим, — отвечает Алекс, предварительно бросив взгляд на Сида.

Мы выходим из машины, подходим к дому, открываем деревянную входную дверь, затем звоним в звонок. За дверью слышатся шаги.

Нас встречает дочь Ллойда и Шелли. Вести с ней беседу я предоставляю Алекс. Девушки крепко обнимаются.

— Вернулась? — спрашивает Кей и смотрит на Сида. — А ты почему здесь?

Ока подходит к нему, и они целуются в губы. У этих юнцов все так естественно. Откуда им знать, что скоро от взаимной симпатии и непринужденности не останется и следа.

— Привет, мистер Кинг, — говорит Кей. — Ллойда нет дома.

— Сидит в офисе? — спрашиваю я. — Все так же пытается усовершенствовать наше общество?

— Нет, занимается серфингом, — отвечает она. — Сегодня южный ветер.

— Но ведь он совсем недавно перенес операцию!

— Ага, и очень не в духе. Хотите убедиться?

— Он же потерял несколько пальцев на ноге! Как он стоит на доске?

— Упертый — никогда не сдается.

В ее голосе слышится гордость; она отступает в сторону и впускает нас в дом.

— Я вижу, твой папаша всех вот где держит, — говорит Сид, словно прочитав мои мысли.

Да, Ллойд держит всех «вот где». Он задает тон, он правит. Я думаю о друзьях Алекс и их родителях, об их прошлом и настоящем, об их устремлениях и жизненных целях. Одни владеют ими сейчас, другие только вырисовываются. Я думаю о том поколении, что придет после нас. Похоже, их уже ничто не интересует. Они сдались. Они уже никогда не станут сенаторами или владельцами футбольной команды; ни одному из них не стать президентом западного филиала Эн-би-си, основателем компании диетических продуктов «Уэйт Уотчерс», изобретателем магазинной тележки, военнопленным, главным всемирным поставщиком орехов макадамия. Нет, вместо этого они будут пить колу, принимать наркотики, брать уроки литературного творчества и смеяться над нами. Возможно, вместе с генами к ним перейдет наша энергичность, но они не смогут ею воспользоваться. Я смотрю на стоящих передо мной девушек и читаю это в их глазах: жалость к нашему поколению и вместе с тем желание нас превзойти. Каким образом — этого они еще не знают, не нашли способа. Я так и не нашел способа превзойти тех, кто в свое время превосходил меня.

— Мама дома? — спрашиваю я Кей.

— Сидит на заднем крыльце, — отвечает она.

— Похоже, у нас на Гавайях все живут на заднем крыльце. Пойду поздороваюсь.

Дети стоят тесной группой. Я делаю несколько шагов, затем оборачиваюсь. Они сгрудились возле лестницы. Я слышу голос Кей: «Хочешь посмотреть мое платье для выпускного вечера? Такое прикольное. Я в нем на уличную шлюху похожа». Алекс начинает что-то говорить о своей матери, а я думаю о том, что Кей, наверное, — а может быть, и вся молодежь в округе — знает о любовных похождениях моей жены.

Я вижу Шелли под полотняным бежевым зонтом. На столе перед ней — пепельница и газета с кроссвордом. На Шелли черный купальник и черная полупрозрачная туника. Заметив меня, она прижимает руку к груди.

— Ты меня до смерти напугал, — говорит она и шлепает меня газетой.

Ее лицо покрыто темным загаром. Она курит и никогда не пользуется лосьоном от солнца, чем заслужила огромное уважение в наших кругах.

— Кей неплохо выглядит, — говорю я. — Кстати, а почему она называет себя просто Кей?

— Кто знает, — отвечает Шелли. — Наверное, хочет вытравить из себя все гавайское. Сейчас пишет стихи. Ужасные, читать невозможно. Садись.

Шелли убирает со стула газету, и я сажусь. Я смотрю, как под лучами солнца сверкает вода. Она чистого бирюзового цвета, какой и должна быть вода в бассейне.

— У меня новость о Джоани, — говорю я. — Врачи сказали, что ей стало хуже. В общем, мы собираемся ее отпустить. Дать вечный покой. Господи, не знаю, как нужно сообщать такие вещи.

Шелли сдвигает темные очки кверху, на волосы, и смотрит на меня:

— Кто ее лечит?

— Сэм Джонстон.

— Хороший врач, — говорит она.

У нее расстроенный вид. Она наклоняется вперед и сжимает руки. Характерная поза — так Шелли выражает свою готовность к действию, когда собирается исправить то, что уже не исправишь. На какое-то мгновение мне кажется, что она и в самом деле может мне помочь — вот сейчас она кому-нибудь позвонит или напишет, и все будет хорошо. Она найдет выход.

— Вот такие дела, — говорю я. — Я заехал сообщить тебе об этом. Если хочешь, можешь с ней повидаться.

— Вот блядство, Мэтт, не знаю, что сказать.

— Уже сказала.

Она откидывается на спинку стула, а я похлопываю ее по нагретой солнцем ноге.

— Ты ко всем ездишь? В смысле, сам — ко всем знакомым?

— Пытаюсь. Не ко всем, только к самым близким.

Шелли смотрит на пачку сигарет и снова опускает на глаза темные очки:

— Брось, не нужно. Я сама все сделаю. Сама всем позвоню или заеду лично. Господи, не могу поверить, что это происходит на самом деле.

Она всхлипывает; из-под темных очков по щеке сползает слеза.

— Нет, я сам. Мне необходимо чем-то заняться, понимаешь? — Я думаю о своих визитах. Я словно медленно наползающая лава, которая навеки меняет окружающий пейзаж. — Слушай, ты ничего не хочешь сказать про Джоани? — спрашиваю я. — Ты ничего про нее не слышала?

— Что-что? — спрашивает Шелли, вытирая лицо. — О чем ты? Хочешь, чтобы я сказала что-нибудь о ней на ее…

Шелли замолкает, не желая произносить это слово, а я не хочу его слышать.