Чтение онлайн

— На что вам такое большое помещение? — ворчливо спросил раздосадованный маляр.

— Здесь нужно большое помещение, — ответила я и вышла из столовой, не вдаваясь в дальнейшие дискуссии.

У входа стоял Руфус с мужчиной в скромной рубашке с короткими рукавами.

Руфус сказал:

— Вот идет госпожа Фабер, это она занимается выставкой.

Мужчина сразу подошел ко мне.

— Вам очень повезло, что я наткнулся на ваше объявление, — сказал он. У него с собой была стопка картин на холстах, скреплена вместе переносным ремнем с ручкой. Одним рывком он раскрыл свой ремень и поставил картины к стене, рассказывая при этом: — Я вообще-то не художник, пока еще нет. Это еще впереди. В данное время я служащий одного финансового управления. Моя подруга дважды в неделю ходит заниматься спортом, а я в это время присматриваю за нашей дочкой. Вот я и начал открывать для себя живопись.

Картин было шесть, каждая примерно пятьдесят сантиметров в ширину и семьдесят пять в высоту. На каждой была изображена большая овалообразная роза. На каждом овале две напоминающие размазанный жидкий кисель синие кляксы и темно-розовая линия, изогнутая то вверх, то вниз, а то и прямая. Краска была наложена сантиметровым слоем. Картины маслом, заключенные в широкие сосновые рамки, грубые, как поленья для камина. Нет, спасибо!

Он отступил на два шага, упер руку в бок, прищурил глаз и произнес:

— Повезло вам! Потрясающая цветовая комбинация. Будто создана для ваших стен!

— Что это? — полюбопытствовала я.

— Это сердце. В мотиве «Грусть» я нарисовал его черным. Это у меня спонтанно происходит, я никогда заранее не знаю, какую краску я творчески использую.

— Я вижу одну проблему, — сказала я, — кто это купит?

— Такая живопись вызывает огромный интерес! И мой стиль такой современный, что вы можете поставить мои картины с ног на голову, как это делает этот знаменитый художник — как его там? — и они моментально станут стоить сотни тысяч. — Ловкими движениями он поставил все картины с ног на голову. Потом опять отступил на несколько шагов назад, уперев руку в бок и прищурив глаз. — Вверх ногами они принесут мне вдесятеро больше. И выглядит это тоже неплохо.

Я не могла не согласиться, хуже это не выглядело.

— Я запрошу за картину от восьми до пятнадцати тысяч. Тут не нужно теряться, иначе люди просто не поймут, что это истинное искусство. Рамы стоят отдельно.

Картина под названием «Грусть» соскользнула, упала плашмя на пол. Пока я ее поднимала, засадила себе занозу от плохо обработанной древесины.

— Сколько вы заплатите мне за выставку? — Кажется, он хотел узнать только это.

— Мы вообще ничего не платим. Мы даем художникам возможность выставить свои работы. И если кто-то захочет купить картину, мы продадим ее по цене, названной художником, без комиссионных.

— Как это за выставку вы ничего не платите? — удивился творец детских чувств на холсте.

— Не платим, — подтвердила я.

— Но ведь я предоставляю в ваше распоряжение оригиналы. О'кей, если кто-нибудь купил картину, я могу сделать копию. Это мне быстро, чик-чик, но за выставку я должен получить деньги. Я же не могу работать бесплатно, этим я нарушаю закон.

— Мы не можем платить вам за то, что вы хотите выставить здесь свои картины.

— Тогда грош цена вашей лавочке. Вам придется поискать себе кого-нибудь другого. А со мной такой номер не пройдет!

Он упаковал свои картины и ушел.

Руфус, все это время молча просидевший в кресле, сказал: — Я представлял себе это как-то проще.

— Эти художники тоже представляли себе искусство проще. — Легче нам от этого не стало. Нас спасал лишь наш оптимизм.

В семь вечера, когда мы с Руфусом ужинали на кухне, в дверь энергично позвонили. Это был мужчина в черной рубашке, поэтому мы сразу предположили, что художник. Я пошла к двери.

— Если вы принесли картины для выставки, вы можете показать их мне.

— Начальника нет?

— За это отвечаю я. — Его лицо не оставляло никаких сомнений, что разговаривать со мной в его планы не входит. Но в общении с рабочими я давно научилась не обращать внимания, желает ли кто-нибудь вести переговоры с женщиной и считает это ниже своего достоинства. Поэтому решительно произнесла: — Покажите мне, что вы принесли.

— У вас есть, по крайней мере, молоток и гвозди?

— Для чего?

— Чтобы я мог повесить свои работы. Я ведь должен оценить, как они будут смотреться.

— Прежде чем забивать гвозди в стены, я бы хотела сначала посмотреть ваши картины.

Читалось в его взгляде презрение или сострадание? Мне было все равно. Он вышел и вернулся с четырьмя холстами, каждый размером с дверь. К мраморным стенам он их не пожелал ставить, а выбрал в качестве фона свежеокрашенный лифт. Я не возражала, краска уже просохла.

Он поставил все картины задом наперед, потом повернул первую. Я увидела огороженный колючей проволокой загон: ужасно высокие, загнутые внутрь проволочные заграждения, как в концлагере, внутри заключенное стадо медведей панда, грустно сидящих на земле и держащих в своих коротких передних лапах увядшие бамбуковые побеги. В колючей проволоке запутался белый голубь с увядшей веточкой в клюве. Кровь голубя капает с одного проволочного заграждения на другое и рельефно нанизывается на колючки. Внизу изображена изломанная подпись, побольше, чем голубь. Имя художника — Бернхард Шранк, или что-то в этом роде.

На второй картине изображены фабричные трубы, из которых валит серо-желтый дым. На переднем плане стоит убогий столик, на нем — ваза с серо-желтыми подсолнухами, а под столиком лежит, предположительно мертвый, голубь мира.

На третьей картине — атомный гриб, взрывающийся над пальмовым островом. На берегу лежат две женщины с растопыренными ногами и темно-коричневой черточкой между ног — что-то вроде молнии. Рядом стоит мужчина, дымящий сигарой, а дым похож на атомный гриб. Вместо лица у мужчины — задница.

Четвертая картина изображает демонстрацию, которая, очевидно, проходит через район борделей. Слева и справа дома, из окон свешиваются голые женщины с толстыми грудями и грубо размалеванными лицами и смотрят на шествие демонстрантов с лицами-задницами. Демонстранты несут транспаранты, на которых любовно выведено кисточкой: «Иностранцы, вон!», «Сдохни, жид!» и кое-что похуже. И не меньше десятка точно изображенных знамен со свастикой.

— Нет, — решительно произнесла я, — эти картины сюда не подходят.