Чтение онлайн

– Дайте мне пеленку, пожалуйста. Любую пеленочку.

Жани смотрит непонимающе-враждебно. Ну да, здесь детей не пеленают уже лет сорок. Воображаю, как бы она на меня посмотрела, попроси я у нее подгузник !

Объясняю чуть ли не жестами, какой именно кусок тонкой ткани мне нужен. Жани приносит нормальную пеленку, но уточняет, что это – простынка. Ладно, хоть горшком назови…

Я складываю пеленку вдвое по длине, а потом сворачиваю углом, примерно так, как мы делаем шляпы из газет, только оставив внизу свободную полосу ткани, чтобы обернуть вокруг шеи. Думаю, шляпы из газет – сугубо наше, российское изобретение, вернее, советское. Как, впрочем, и вот такой чепчик. По принципу, голь на выдумки хитра. Наверняка во французских суперцивилизованных роддомах имеются на подобный случай специальные воротнички для фиксации слабых младенческих голов, но здесь и сейчас наша русская изобретательность приходится в самый раз!

Вообще во всей картине есть нечто сюрреалистическое. Малыш в самодельном чепчике – и в боди с фирменным знаком «Карден для детей» (видимо, покойный Гийом был о-очень небедный скульптор!), вокруг великолепная просторная гостиная, под потолком покачивается стилизованная под старину люстра: на толстенной медной перекладине-трубе подвешено круглое тележное колесо, в нем светящиеся плафоны… Стильная штука! Не сей ли светильник, кстати, стал последней работой Гийома?

Зафиксировав голову малыша, беру его на руки, устраиваю на сгибе локтя:

– Ну тише, Филиппок! Ну успокойся. Сейчас тебе станет легче, честное слово.

Он открывает зажмуренные, слипшиеся от слез глазки и смотрит на меня совершенно осмысленно. Вообще такое ощущение, что он прислушивается к моим словам. И вдруг поворачивает голову и начинает шарить губешками по моей груди. Кряхтит, повякивает, бурчит что-то, но не кричит!

– Вы кормите его сами? – поворачиваюсь к Жани, которая смотрит на сына, просто-таки вытаращив глаза. – Или питание даете?

– Вы что, русская? – вдруг спрашивает она со странным выражением.

Мгновение изумленно хлопаю глазами. Вроде бы о моей национальности речи не было. Нос курносый выдал? Потом соображаю, что говорила с младенцем по-русски. Наверное, он еще и от удивления перестал орать. А потом повязка подействовала. Эти «чепчики» – замечательная штука. Мгновенно нормализуется отток крови и лимфы! Для человека несведущего это похоже на фокус-покус, конечно. Опять маленькие хитрости нашей родной большой медицины!

– Русская, да, – отвечаю не без вызова, потому что осознаю: Жани смотрит на меня чуть ли не с ненавистью.

Ах боже ты мой! С чего бы это? Может, она, как корсиканка и соотечественница знаменитых террористов, сочувствует террористам всего мира и поддерживает некую «маленькую, но гордую» народность, живущую в горах Кавказа? Странно, что она вообще доверила мне своего сына и до сих не вырвала его из моих рук! А впрочем, может быть, это ревность – элементарная ревность матери к другой женщине, которая гораздо лучше сумела успокоить ее дитя?

Да чепуха все это, главное, Филиппок затих. Правда, сейчас снова заорет – теперь уже от голода.

– Да накорми ты его, Жани! – восклицает Клоди и бежит на кухню, начинает доставать из холодильника бутылочки с молоком, включает подогреватель. Интересно, есть ли у нее внуки? Из нее получилась бы классная бабушка!

Пока Клоди возится с питанием, Жани выхватывает-таки сына у меня из рук.

– Спасибо, – говорит чуть ли не с вызовом. – Теперь я сама!

Звучит это натурально как «пошла вон».

Я могла бы обидеться. Но я не обижаюсь. Глупости и суета сует.

– С утра обязательно вызовите врача. Именно детского врача! И если он посоветует ехать в больницу, поезжайте немедленно, слышите? – говорю настойчиво, но Жани меня уже вряд ли слышит: целует и милует своего крохотулю, бежит с ним на кухню, откуда ее уже зовет Клоди:

– Скорей! Все готово!

Мы с Николь уходим не прощаясь: хозяйке не до нас, это понятно.

Идем молча. Чувствую, что Николь неловко за откровенную грубость Жани, но, честное слово, меня такая чепуха ничуть не волнует. В нашей родилке такого наслушаешься и насмотришься! Я же говорю, меня мало кто принимает всерьез, даже когда я в белом халате или в униформе, ну а сейчас-то, в символическом платьице на бретельках…

– Слушай, я ведь завтра уеду, – говорит Николь. – Как ты тут будешь, а?

– Ничего, выживу! Ты во сколько встанешь?

– Ну, часов в десять, не раньше. Воспользуюсь случаем выспаться.

– Отлично! Тогда, если я проснусь до восьми, то побегаю, хорошо? Где тут хорошие дороги?

– Что значит – где хорошие дороги? – удивляется Николь. – Везде, конечно.

Ну да, дитя цивилизации, что с нее возьмешь!

– Все равно я буду за тебя беспокоиться, – говорит Николь. – Жаль, у тебя нет мобильного телефона. Но имей в виду, что ты всегда можешь позвонить мне от Клоди. И я буду ей названивать, договорились?

– Заметано!

Ну и тишина здесь, в Мулене! Мыслимо ли уснуть в такой тишине?

Впрочем, я напрасно беспокоилась. Тишина – понятие относительное! Часы на церковной колокольне метрах в ста от нашего дома бьют каждые тридцать минут. И я просыпаюсь всякий раз. Только начинаю привыкать к этому бою, как луна становится напротив окна и заливает комнату великолепным белым светом. Деваться некуда – придется закрыть окно. Не раму, нет, иначе я заживо сварюсь в духоте, просто ставни притворю.

Подхожу к окну – и тихонько ахаю.

Вот это луна! Боже мой, какое серебро разлито по изнемогающей в душной дремоте округе! Этот свет погасил все звезды, только на юго-западе медленно мигает в вышине одна – огромная, влажная, мохнатая, похожая на бледно-оранжевую астру. Ну да, «звезда» по-латыни – именно астра.

А ведь это и есть Марс. Так вот ты какой, цветочек аленький! Безусловно, правы те, кто называет планету зловещей. Ее красота подавляет своим совершенством. Никогда не видела ничего подобного!