Чтение онлайн

— Да, — шепчет Гагара и поднимает тяжелую руку, он хочет перекреститься, но у него не хватает сил.

— «Нощь смертная мя постигне, мрачна и безлунна к пути страшному».

— Господи, прости. Дай пить.

Капли воды стекают по бороде на одеяло. Даю Гагаре передохнуть и, когда он начинает дремать, испуганно вздрагивая, напоследок читаю ему:

— «Сладок сон трудящегося, мало ли, много ли он съел. Но богатому пресыщение не дает уснуть… Богатство во вред ему. Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отойдет».

Я закрываю книгу, оставляю Гагару и ухожу.

Спи, старое чудовище!

Несколько раз присылала мне Соня записки, просила зайти к ней в учительскую, но с тех пор, как она стала учительницей, я еще более робел перед ней, избегал встреч. Как-никак Соня дочь дьякона, образованная, учительница, — я не ровня ей.

Сегодня записку от нее принесла из школы моя сестренка.

Сестренка смотрела, как я читал, и, когда окончил, заявила:

— Учительша наказала ответ прислать.

— Будет ответ, — говорю я и пишу.

Идет снег, сухой, мелкий. Иногда рванет ветер и белая пыль промчится по сугробам. Кое–где сквозь приваленную к окнам солому видны огни. Ничто не нарушает тишины глухого села.

Стою возле своей избы, зорко осматриваюсь. Боюсь, увидит кто-нибудь меня, сразу догадается, куда я иду.

До школы совсем недалеко. Я ускоряю шаги. Вот церковь. Очертания ее видны сквозь тонкую кудель снега, как сквозь мелкое сито.

Хорошо, если бы Сони не оказалось в учительской, ушла бы к родным. Нет, в учительской мерцает огонек. Некоторое время стою в раздумье, еще раз оглядываюсь и, никого не видя, взбегаю на крыльцо школы. Дверь заперта. Стучу ногами, отряхивая снег, и слышу, как открылась дверь из учительской. Мелкие шаги в сенях, певучий голосок Сони:

— Кто?

— Гость, — почти шепчу я.

Стукнула щеколда, и вот я в кухне, у порога. Как знакома мне эта кухня и учительская! Не раз бызал я тут у покойного учителя Андрея Александровича. Но нет уже того таинственного запаха табака, который всегда очаровывал меня. Теперь здесь иной запах — духов.

— Что же вы стоите у двери? — спрашивает Соня. — Ну–ну, проходите. Наверное, на посиделках куда храбрее держитесь?

— Простите, я жду, когда снег на валенках растает.

— Ого, придумал! Раздевайтесь.

— Спасибо, царевна, но где обещанный самовар?

— Сейчас подогрею это сокровище.

— Может быть, вам нужна помощь со стороны?

— Не беспокойтесь. Проходите в келью.

Она поставила на скамеечку небольшой самоварчик, подложила углей, и скоро он зашумел. Я стою перед небольшим книжным шкафом и сквозь стекла читаю на корешках названия книг. Многие из них мне знакомы еще с детства. Особенно вон те, толстые, «Книга за книгой», переплетенные покойным учителем.

В отражении стекла мелькает лицо Сони. Она собирает на стол. Лицо ее то дробится, то вдруг становится ясным. Иногда замечаю на нем чуть видную усмешку. Видит ли она, что я за ней наблюдаю?

Мне стыдно, что она так усердно и торопливо хлопочет. Подумаешь, какой гость заявился 1 Да, она догадалась, что я смотрю на ее отражение. Мы на миг встретились взглядами. Она еле заметно усмехнулась.

— Будьте любезны к столу.

Она задернула занавеску на окне, внесла самовар, и вот мы сидим с ней вдвоем. Что-то плохо клеится у нас разговор. Она говорит грамотно, а у меня нет–нет да и вырвется деревенский неправильный оборот. Я спохватываюсь, смущаюсь, но она как бы не замечает этого, не поправляет меня. Я понимаю, как мне далеко до нее!

Уютно у нее здесь, тепло. В углу туалетный столик, перед зеркалом все так хорошо расставлено, будто это само тут выросло. Флаконы с духами, разные фигурки, даже Будда попал на столик дочери дьякона.

Рядом еще стол, на нем тетради, чернила, ручки, книги, учебники. В заднем, а не в переднем углу — небольшая икона с лампадой. Там, между выступом печи и стеной, за цветным занавесом, ее кровать.

— Очень странно, Петр Иванович, ваше поведение, — вдруг говорит она в тот момент, когда мы еще раз встретились взглядами в зеркале.

— Я… ничего, так…

— Что так? С тех пор как я стала учительницей, вы совсем избегаете меня. Раньше хоть редко, но заходили.

«Ага, вон о чем она», — облегченно вздыхаю, но не знаю, что ж все-таки ответить.

— Видите, Софья Павловна, я вообще никуда не хожу.

— Это неправда. Я знаю, где вы бываете. Но почему дичитесь меня, не пойму. Ответьте точно.

— А что вам во мне? — уже спрашиваю ее. — Зачем я вам? Вы — образованная и не нам чета.

— Кому вам?

— Деревенским парням.

— Совсем остроумно! — вспыхнула она.

Подумав, внимательно уставилась на меня и сказала:

— Я не так глупа, чтобы не различать деревенских парней, хоть и сама не ахти как далеко ушла от деревни. Смущает, что я дочь дьякона? Чин высокий, куда там! Послушайте и вы правду. У вас положение, пожалуй, не лучше, чем у меня. Говорить?

— Очень интересно, — насторожился я, — говорите.

— У вас есть товарищи?