Чтение онлайн

Я отвернулся к окну и боюсь, что вот–вот сам разревусь. Не слышу, что там причитает мать, что говорит ей отец… А большой колокол звонит часто–часто. Церковный сторож, который тоже провожает третьего сына, словно с горя, в набат ударил.

— Петя, пойдешь на молебен? — слышу голос матери, охрипший от слез.

— Нет, — едва выдавливаю из себя.

Васька вошел улыбающийся, раскрасневшийся. В руках у него кувшин.

— За святой водой ходил? — быстро утерев лицо, спрашиваю я.

Он поднес мне кувшин.

— Нюхни!

— Спасибо, Вася, вчера нанюхался.

— Мамка послала, говорит, опохмелиться.

— Ври, ври, — уже улыбается мать.

Она поставила нам стопку блинов, подала конопляное масло в блюдце.

Мы с Васькой выпили по чашке самогона и налили отцу с матерью. Сторож затрезвонил.

— Тебе на молебен, — говорю брату.

— А может, не ходить?

Подумал–подумал, крутанул вихрастой головой и мрачно сказал:

— Не пойду.

Мать так и вскинулась:

— Что ты, сынок, разь можно? Там батюшка святой водой будет кропить.

— Вот она, — указал Васька па кувшин, — а там делать нечего, раз веры нет.

— Какой веры? — удивилась мать.

— Никакой: ни веры, ни цар$щ.

Отец и мать удивленно смотрят на Ваську и ничего не понимают, а я, откинувшись в простенок, заливаюсь хохотом…

Под окнами заскрипели сани. Сквозь толстые, покрытые мохнатым льдом стекла ничего не видно.

В тулупе вваливается староста Игнат. Снял шапку, тулуп, отряхнул снег с валенок, помолился в угол.

— Хлеб–соль вам!

— Садись за блины. Чашечку самогона опрокинешь? — киваю на кувшин.

Игнат трясет головой. Он непьющий, и я угощаю его шутя.

— Что же рекрут к попу не идет? — смотрит он на Ваську, а брат уже охмелел.

— Сходи, — говорю я, — батюшка всех вас знает. Не будет тебя, подумает — мы с Мишей научили.

Васька нехотя ушел. Игнат показал бумаги, которые вез в земскую управу, доверенность от инвалидов и вдов на пенсию.

— Опять у тебя будет куча денег, — напомнил я ему про первую поездку. — Береги, украдут.

— А мы… у тех ночуем, — подмигнул он хитро.

Я смутился и ничего не ответил. Неужели он знает или догадывается?

Тридцать с лишним подвод растянулись по улицам. День морозный, солнце в рогах. Много матерей, сестер, девок. Мы со старостой пробираемся вперед, в головные. Нам надо приехать первыми, чтобы доставить воинскому списки. Вглядываюсь в седоков, мимо которых едем, некоторым киваю. Играют гармоники. Проезжаю мимо подводы Гагариных. Правит Николай. В передке саней сидит Макарка в тулупе. Перед ним что-то прикрытое сеном, вероятно, свиная туша. Через несколько подвод — Ванька Павлов с отцом. Мы встречаемся взглядами. Ванька хмурый. Знают ли они с Макаркой, что у меня в кармане письмо врачу? Да, мы добьемся, чтобы их обязательно взяли.

— Трогай! — кричит Игнат старосте третьего общества, когда выехали за село.

Тот ударил лошадь, снежные комья рванулись из-под копыт, и весь поезд пошел рысью с песнями, гармоникой туда, где за сорок верст ждут рекрутов.

Мы с Игнатом сидим в избе у Лены. Приехали поздно. Лена, разбуженная матерью, торопливо оделась и поставила самовар. Мы уже отогрелись в тепле. Игнат вспоминает, как прошел день, как проводили рекрутов. Поглядывая на Лену, я отвечаю невпопад. Лицо у Лены еще заспанное, но это уже не та Лена, которую я видел в первые приезды. Тогда она смотрела на меня безразлично, как на проезжего, а сейчас оживлена, суетлива. Мы с ней молча переглядываемся.

Как она хороша! И этот взгляд — строговатый, чуть скрытный, но мне уже родной. Да, я сжился с мыслью о том, что она — моя. Сколько невысказанных слов у меня для нее, сколько ответов ее сочинил сам для себя. Вдруг всего этого не будет? И она останется только в моих мечтах, в радужных думах? Нет, я употреблю все свои силы, напрягу всю волю… Она для меня та единственная, которая обязательно должна была встретиться в жизни. И вот встретилась!

Оттого, что я сейчас вижу ее не в мечтах, а наяву, и оттого, что слишком переполнен нежными к ней словами, — чувствую, что ничего подходящего не скажу ей.

За столом нас четверо. Брат Костя с женой и обе сестры ее спят. Спрашиваю Лену о брате. Мне хочется слышать ее голос, всмотреться в ее чистые голубые глаза, чтобы надолго, навсегда запомнить их.

— Брат совсем пришел?

— На поправку, — тихо ответила она.

— Сильно ранен?

— Пуля вот сюда, а вышла вот, — она обернулась ко мне, отвела косу, показала на шею, потом провела пальцем над ухом, чуть сдвинув волосы.

Я невольно представляю, что значит «вышла».

— Слышит хорошо?

— Одним ухом только.

— Теперь твой брат никогда не будет серчать на людей. Если ему будут говорить хорошее, он подставит правое ухо, если плохое — левое.

Я вижу ее улыбку. Лицо ее преобразилось, улыбка открыла ровные зубы.

— Лена, ты хорошо смеешься.

— Ну?

— Ей–богу. Зубы у тебя… как овес… белые. Ты их чистишь?

— И не знаю, как это… чистить. А ты? Ну, покажи.

Я вздохнул.

— Нет, не покажу, Лена.

— Я и так их видела. Они у тебя… ты, видать, влюбчивый… редкие.

— Правда, Лена, и редкие, и влюбчивый. Что мне теперь делать, не знаю.

Игнат и Арина сидят рядом, разговаривают. О чем говорят, мне дела нет. В избе тепло, лампа льет тихий свет, а на улице мороз и, кажется, поднялся ветер — слышно, как бросает снег в замерзшие стекла.

— Небось есть зазнобушка, — проговорила Лена, наливая мне чай.

— Есть.

— Крепко тебя любит?

— Надо бы крепче, да некуда.