Чтение онлайн

–  Порядок.

Некоторое время мы прослушиваем темноту. Пахнет трупом и сыростью. Один из трупов - он заметен на песке метрах в трех вправо от нас, - очевидно, и служит Холину ориентиром.

–  Ну, я пойду, - чуть слышно говорит мальчик.

–  Я провожу тебя, - вдруг шепчет Холин.
– По оврагу. Хотя бы немного. Это уже не по плану!

–  Нет!
– возражает мальчик.
– Пойду один! Ты большой - с тобой застукают.

–  Может, мне пойти?
– предлагаю я нерешительно.

–  Хоть по оврагу, - упрашивает Холин шепотом.
– Там глина - наследишь. Я пронесу тебя!

–  Я сказал!
– упрямо и зло заявляет мальчик.
– Я сам!

Он стоит рядом со мной, маленький, худенький, и, как мне кажется, весь дрожит в своей старенькой одежке. А может, мне только кажется…

–  До встречи, - помедлив, шепчет он Холину.

–  До встречи!
– Я чувствую, что они обнимаются и Холин целует его.
– Главное, будь осторожен! Береги себя! Если мы двинемся - ожидай в Федоровке!

–  До встречи, - обращается мальчик уже ко мне.

–  До свидания!
– с волнением шепчу я, отыскивая в темноте его маленькую узкую ладошку и крепко сжимая ее. Я ощущаю желание поцеловать его, но сразу не решаюсь. Я страшно волнуюсь в эту минуту. Перед этим я раз десять повторяю про себя: «До свидания!», чтобы не ляпнуть, как шесть дней назад: «Прощай!»

И прежде чем я решаюсь поцеловать его, он неслышно исчезает во тьме.

Мы с Холиным притаились, присев на корточки вплотную к уступу, так, что край его приходился над нашими головами, и настороженно прислушивались. Дождь сыпал мерно и неторопливо, холодный, осенний дождь, которому, казалось, и конца не будет. От воды тянуло мозглой сыростью.

Прошло минуты четыре, как мы остались одни, и с той стороны, куда ушел мальчик, послышались шаги и тихий невнятный гортанный говор.

«Немцы!..»

Холин сжал мне плечо, но меня не нужно было предупреждать - я, может, раньше его расслышал и, сдвинув на автомате шишечку предохранителя, весь оцепенел с гранатой, зажатой в руке.

Шаги приближались. Теперь можно было различить, как грязь хлюпала под ногами нескольких человек. Во рту у меня пересохло, сердце колотилось как бешеное.

–  Verfluchtes Wetter! Hohl es der Teufel…

–  Halte's Maul, Otto!.. Links halten! {4}..

Они прошли совсем рядом, так что брызги холодной грязи попали мне на лицо. Спустя мгновения при вспышке ракеты мы в реденькой пелене дождя разглядели их, рослых (может, мне так показалось потому, что я смотрел на них снизу), в касках с подшлемниками и в точно таких же, как на нас с Холиным, сапогах с широкими голенищами. Трое были в плащ-палатках, четвертый - в блестевшем от дождя длинном плаще, стянутом в поясе ремнем с кобурой. Автоматы висели у них на груди.

Их было четверо - дозор охранения полка СС, боевой дозор германской армии, мимо которого только что проскользнул Иван Буслов, двенадцатилетний мальчишка из Гомеля, значившийся в наших разведдокументах под фамилией «Бондарев».

Когда при дрожащем свете ракеты мы их увидели, они, остановившись, собирались спуститься к воде шагах в десяти от нас. Было слышно, как в темноте они попрыгали на песок и направились в сторону кустов, где была спрятана наша лодка.

Мне было труднее, чем Холину. Я не был разведчиком, воевал же с первых месяцев войны, и при виде врагов, живых и с оружием, мною вмиг овладело привычное, много раз испытанное возбуждение бойца в момент схватки. Я ощутил желание, вернее, жажду, потребность, необходимость немедля убить их! Я завалю их как миленьких, одной очередью! «Убить их!» - я, верно, ни о чем больше не думал, вскинув и доворачивая автомат. Но за меня думал Холин. Почувствовав мое движение, он, словно тисками, сжал мне предплечье - опомнившись, я опустил автомат.

–  Они заметят лодку!
– растирая предплечье, прошептал я, как только шаги удалились. Холин молчал.

–  Надо что-то делать, - после короткой паузы снова зашептал я встревоженно.
– Если они обнаружат лодку…

–  Если!..
– в бешенстве выдохнул мне в лицо Холин. Я почувствовал, что он способен меня задушить.
– А если застукают мальчишку?! Ты что же, думаешь оставить его одного?.. Ты что: шкура, сволочь или просто дурак?..

–  Дурак, - подумав, прошептал я.

–  Наверно, ты неврастеник, - произнес Холин раздумчиво.
– Кончится война - придется лечиться…

Я напряженно прислушивался, каждое мгновение ожидая услышать возгласы немцев, обнаруживших нашу лодку. Левее отрывисто простучал пулемет, за ним - другой, прямо над нами, и снова в тишине слышался мерный шум дождя. Ракеты взлетали то там, то там по всей линии берега, вспыхивая, искрились, шипели и гасли, не успев долететь до земли.

Тошнотный трупный запах отчего-то усилился. Я отплевывался и старался дышать через рот, но это мало помогало.

Мне мучительно хотелось закурить. Еще никогда в жизни мне так не хотелось курить. Но единственно, что я мог, - вытащить папиросу и нюхать ее, разминая пальцами.

Мы вскоре вымокли и дрожали от холода, а дождь все не унимался.

–  В овраге глина, будь она проклята!
– вдруг зашептал Холин.
– Сейчас бы хороший ливень, чтоб смыл все…

Мыслями он все время был с мальчиком, и глинистый овраг, где следы хорошо сохранятся, беспокоил его. Я понимал, сколь основательно его беспокойство: если немцы обнаружат свежие, необычно маленькие следы, Идущие от берега через передовую, за Иваном наверняка будет снаряжена погоня. Быть может, с собаками. Где-где, а в полках СС достаточно собак, выученных для охоты на людей.

Я уже жевал папиросу. Приятного в этом было мало, но я жевал. Холин, верно, услышав, поинтересовался:

–  Ты что это?

–  Курить хочу - умираю!
– вздохнул я.

–  А к мамке не хочется?
– спросил Холин язвительно.
– Мне вот лично к мамке хочется! Неплохо бы, а?

Мы выжидали еще минут двадцать, мокрые, дрожа от холода и вслушиваясь. Рубашка ледяным компрессом облегала спину. Дождь постепенно сменился снегом, - мягкие, мокрые хлопья падали, белой пеленой покрывая песок, и неохотно таяли.