Чтение онлайн

–  К счастью, не получил, - перебил Дроздовский.
– Знаю, Кузнецов. Знаю ваши панибратские отношения со старшим сержантом Ухановым!

–  В каком смысле?

Зоя присела к печке, пышущей по железу искрами, сняла шапку, тряхнула волосами - они рассыпались по белому воротнику полушубка, - молча улыбнулась посматривающему на нее связисту, и тот незамедлительно широко заулыбался ей. Дроздовский, не изменяя строгого выражения лица, на секунду остановил внимание на Зое, повторил:

–  Все знаю, лейтенант Кузнецов.

–  При чем здесь панибратство?
– поднял плечи Давлатян, и остренький нос его воинственно нацелился в Дроздовского.
– Я, например, был бы рад, если бы у меня во взводе был такой командир орудия. Потом мы все из одного училища все-таки.

Дроздовский наморщил лоб, выказывая этим нежелание выслушивать Давлатяна, и, не дав ему закончить, сказал:

–  Об Уханове поговорим как-нибудь потом. Прошу подойти к столу и вынуть карты!

«Значит, что-то новое, - подумал Кузнецов.
– Значит, ему что-то известно».

Они вынули из полевых сумок карты, развернули их на столе под неровным керосиновым светом. Наступила тишина. Кузнецов, глядя на карту, почувствовал виском жарок горячего стекла и так необычно подробно увидел вблизи Дроздовского, как не видел, пожалуй, ни разу, - самолюбиво-упрямую складку губ, красивые маленькие уши, твердые зрачки его никогда не улыбающихся глаз, в озерную прозрачность которых неодолимо тянуло смотреть.

–  Час назад мне позвонили с капэ полка, - заговорил Дроздовский четко.
– Как известно, положение впереди нас неустойчивое. Немцы, вероятно, прорвались, как я понял, в районе шоссе. Вот здесь - правее станицы - на Сталинград.
– Он показал на карте, его нервные руки были не совсем чисто вымыты, на узких ногтях - мальчишеские заусеницы.
– Но точных данных пока нет. Четыре часа назад из стрелковой дивизии выслана разведка. Это ясно?

–  Почти, - ответил Кузнецов, не отрывая взгляда от заусениц на пальцах Дроздовского.

–  Почти - это, знаете, лейтенант, мишура и поэзия Тютчева или как там еще… Фета, - сказал Дроздовский.
– Слушать далее. В конце ночи, если все будет в порядке, разведка вернется. Ее выход на ориентир - мост. Вот по этой балке, восточное станицы. Это в районе нашей батареи. Предупреждаю: наблюдать и не открывать огня по этому району, даже если начнут немцы. Теперь все понятно?

–  Да, - полушепотом проговорил Давлатян.

–  Все, - ответил Кузнецов.
– Один вопрос: каким образом немцы могут открыть огонь, когда их впереди в станице еще нет?

Глаза Дроздовского окатили его холодком.

–  Сейчас нет, а через пять минут не исключено, - произнес он с подозрительностью, точно хотел оценить, был ли этот вопрос Кузнецова сопротивлением его приказу или же вполне естественным уточнением.
– Ясно, Кузнецов? Или еще не ясно?

–  Теперь - да.
– Кузнецов свернул карту.

–  Вам, Давлатян?

–  Абсолютно, товарищ комбат.

–  Можете идти.
– Дроздовский выпрямился за столом.
– Через час буду на батарее, проверю все.

Командиры взводов вышли. Трое разведчиков из взвода управления, стоявшие около стола, переглядывались, затылками ощущая присутствие здесь Зои, понимали, что в блиндаже они сейчас лишние, пора идти на НП. Но, против обыкновения, Дроздовский не торопил их, молча всматривался в незримую точку перед собой.

–  Разрешите идти на энпэ, товарищ лейтенант?

–  Идите. И вы.
– Он кивнул связисту.
– Передайте Голованову - ровики копать в полный профиль. Ступайте. Пока я здесь, дежурить у аппарата нет смысла. Когда потребуетесь - вызову.

Распахнутая в темноту, проскрипела, закрылась дверь, протопали по берегу шаги разведчиков и связиста, отдаляясь, канули в безмолвную пустынность ночи.

–  Как тихо стало!
– сказала Зоя и вздохнула.
– Слышишь, фитиль трещит?..

Теперь они были вдвоем в этой блиндажной тишине, сдавленной толщей земли, в теплых волнах нагретого печкой воздуха, с звенящим потрескиванием фитиля в накаленной лампе. Не отвечая, Дроздовский все всматривался в незримую точку перед собой, и бледное тонкое лицо его становилось внимательным и злым. Он вдруг проговорил, неприязненно отсекая слова:

–  Чем же это кончится, хотел бы я знать!

–  Ты о чем?
– спросила она осторожно.
– Что, Володя?

Зоя сидела боком к нему на пустом снарядном ящике, держала руки над раскаленной до багровости железа печкой, прислоняла обогретые ладони к щекам, из полутьмы блиндажа улыбаясь ему предупреждающе-ласково.

–  Интересно, где ты так долго была?
– спросил Дроздовский ревнивым и одновременно требовательным тоном человека, который имел право спрашивать ее так.
– Да, я хочу, - проговорил он, когда она в ответ слабо пожала плечами, - хочу, чтобы ты не очень уж подчеркивала на батарее нашу близость, но ты это делаешь слишком! Я тебя нисколько не ревную, но мне не нравятся твои отношения со взводом этого Кузнецова. Могла бы выбрать, по крайней мере, Давлатяна!

–  Володя…

–  Представляю, что было бы, если бы не я, а Кузнецов командовал батареей! Очень хорошо представляю!..

Он быстро и гибко встал, подошел к ней, весь спортивно подобранный, прямой, золотисто-соломенные волосы зачесаны надо лбом, открытым, чистым, даже нежным от цвета волос, и, засунув руки в карманы, искал в ее напрягшемся, поднятом лице, в ее виноватой улыбке то, что подозрительно настораживало его. Она поняла и, сбросив с плеч накинутый полушубок, поднялась навстречу, качнулась к нему и обняла его под расстегнутой шинелью, щекой потерлась о прохладные металлические пуговицы на гимнастерке. Он стоял, не вынимая рук из карманов, и она, прижимаясь щекой, слышала, как ударяло его сердце и сладковато-терпко пахла потом его гимнастерка.

–  Мы с тобой равны, - сказала Зоя.
– Ты не видел меня три часа? И я тебя… Но мы не равны в другом, Володя. И это ты знаешь.

Она говорила не сопротивляясь, не осуждая, смотрела мягкими, отдающимися его воле глазами в непорочную, без единой морщинки белизну его лба под светлыми волосами; эта юношеская чистота лба казалась ей по-детски беззащитной.

–  В чем же? А, понимаю!.. Не я придумал войну. И я ничего не могу с этим поделать. Я не могу с тобой обниматься на глазах у всей батареи!