Повести
Шрифт:
Ева кивнула, и пошли.
Ледяной ветер качает голые березки и колючие кусты. Столб «гигантов» уже без петель, петли сняты на зиму, и трапеции сняты. И во всем саду ни души. Только двое. Идут по главной дорожке медленно-медленно. Коля вышагивает, заложив руки в карманы черной шинели. Сжал губы и смотрит прямо перед собой.
Ева идет рядом. Искоса поглядывает на Колю и подкидывает ногой все камни на дорожке, все сухие листья.
— Ева, такие письма нужно сжигать!
— Да, — ответила Ева, — да, да! Теперь уж я непременно. Как прочту, сразу буду сжигать на свечке.
— Послезавтра вечер в реальном. Вы придете? Ева отрицательно мотнула головой.
— Почему же? Моей мамы не будет. Мы могли бы хоть немного потанцевать.
Коля повернулся к Еве.
— Вы тогда не хотели танцевать со мной. А мне как хотелось! Как хотелось! А теперь…
— Что теперь? — Коля нахмурился и смотрит на Еву. — А теперь вы не хотите?
— Нет, нет, нет! А теперь мне не придется.
— Почему же?
— Вы никому не рассказывали про меня? — вдруг спросила Ева.
— Никому. А зачем вы спрашиваете?
— А потому, что мальчишки любят про девочек хвастать.
— Нет! Никому.
— Честное слово?
— Честное слово.
Ева заглянула Коле в глаза. У Коли глаза серьезные и смотрят прямо.
— Ну тогда, — сказала Ева, — вам можно доверять. Я вам расскажу. Никому не скажу, а вам скажу. И вы никому.
Ева умолкла.
— Что же вы не говорите?
— Вот когда до старого дерева дойдем, — скажу. Коля пошел быстрее — и прямо к дереву.
Ева отстала. Что-то не хочется говорить. Точно от ветра все мысли разметались. Идти бы и идти, долго-долго. И чтобы Коля шел.
Ева сорвала тоненькую веточку и кусает.
Коля остановился под деревом. Повернулся и ждет.
— Ну, говорите же!
Ева оглянулась. Отшвырнула ветку, схватилась за медную пуговку на черной шинели и зашептала:
— Я убегу… В Петербург, к бабушке. Завтра, в девять сорок.
Коля вдруг побледнел.
— Ева, не делайте так, — сказал Коля.
— Нельзя, нельзя! Вы ничего не знаете! Иначе нельзя. Я не могу больше с папой жить. А вы помните, что мне обещали — никому ни слова.
Коля снял фуражку и провел рукой по темным волосам. Держит фуражку в руке.
«Холодно без фуражки, — думает Ева. — А ему не холодно. Он не чувствует. Ему жаль, жаль со мной расставаться!»
Ева рассмеялась от радости.
— А вы помните, как я вас здесь на главной дорожке треснула книжками по лицу?
Коля чуть-чуть улыбнулся.
— Вы напишите мне большое письмо из Петербурга, — сказал, Коля и сжал губы. — На Нину Куликову, а она мне передаст.
Ева кивнула.
— Мне нужно идти. Я сейчас побегу. Прощайте, — проговорила Ева.
И вдруг в горле защекотало, и глаза закололи иголочки.
— Прощайте! — совсем тихо проговорила Ева. Взмахнула книжками и кинулась от Коли бегом.
— Стойте! — крикнул Коля. — Ева! Еще два слова…
Ева бежит не оглядываясь.
У самой калитки Коля нагнал Еву, дернул на рукав и остановил.
У Коли фуражка в руке, волосы от ветра растрепались.
— Вы любите офицеров? — спросил Коля, запыхавшись.
Ева с изумлением широко раскрыла глаза.
— Нет, — ответила Ева.
— А докторов вы любите?
— Люблю.
— Так вот. Как я училище кончу, я тоже в Петербург поеду. Я поступлю в Военно-медицинскую академию. Не забудьте прислать большое письмо, а в нем адрес.
Из Пушкинского сада Ева отправилась прямо в переулочек под горой. Домой явилась только к вечернему чаю и объявила Жене, что обедать не будет. Села за стол и чаю не пьет. Только болтает в стакане ложечкой. Щеки у Евы горят, глаза блестят…
— Ева, — сказала Женя взволнованно, — ты помнишь? Папа говорил, что после гимназии ты должна сразу приходить домой.
— Очень даже помню, — ответила Ева, — Вот поэтому-то, пока папы нет, я и хочу вволю нагуляться!
Женя испуганно посмотрела на Еву.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Наутро Ева, как всегда, в четверть девятого отправилась в гимназию с книгами под мышкой. На виду у редких прохожих неторопливо прошла площадь и завернула на пустой рыбный ряд. Дальше, чтобы в гимназию попасть, нужно повернуть направо, а Ева повернула налево и кинулась бегом под гору в крутой узенький переулочек. Нырнула и ударила кулаком в дверь. За дверью голос Насти.
— Ты одна? — спрашивает Ева.
— Одна.
— Пусти скорей, Настя, скорей!
К Насте вошла девочка в короткой юбке, в синем кафтанчике до колен, в серой шапке на рыжих волосах и с книжками. А от Насти вышла какая-то совсем другая девочка-в длинном чуть не до земли черном пальто, голова по самые брови повязана черным шерстяным платком, в руках корзинка, перетянутая веревкой.
Девочка дошла до конца переулка, повернула за угол и очутилась на набережной.
Ветер гонит по промерзлой земле обрывки грязной бумаги и солому, вздувает на Каме серые, холодные волны.
Девочка бежит мимо складов, запертых тяжелыми замками, мимо сваленных горами ящиков под брезентом, мимо просмоленных бочек. А навстречу ей медленно едут ломовики. Крупные лошади шагают медленно, тяжело ступая мохнатыми ногами. В воздухе грохот колес и свист бичей. А вот и пристани показались: Любимовская, «Кавказ и Меркурий», пароходство «Русь» и наконец — Кашинская пристань. Пристани чуть покачиваются. Волны лижут их смоляные бока.
Пусто на пристанях. Только у Кашинской пристани стоит пароход, прильнув к пристани розовым боком. Нос высоко вскинут над водой, из черной трубы валит дым. Последний пароход.