Чтение онлайн

Хорошо, все-таки, что Господь, в безграничной мудрости своей, меня домой вернул. Заслал бы куда-нибудь на Камчатку и что бы я там делал? Медведей от гейзеров отгонял?

Чем только знание свое объяснять буду? Не отправишь же толпу людей олопаченых с напутствием: «ройте, мужики, мамой клянусь, здесь жила золотая». Мамаша у нас конечно дама уважаемая, только в здешних пределах совершенно не авторитетная. Иное что-то требуется…

А люди что? Люди найдутся. Неужели я из сотни тысяч пару десятков соратников не соберу? Уж не впервой, поди. А кто не захочет по доброй воле цивилизацию вперед двигать, так «кто не спрятался — я не виноват». До царя далеко, а я вот он. Тут. Рядом. И я здесь власть. Причем, власть пришлая. Страшная и непонятная. И говорю-то я, скорее всего, не так, и брякнуть могу чего-нибудь этакое от чего у местных попа сжимается. И поступать буду иначе, чем здесь принято. И списать все эти несуразности и угловатости есть на что. С Питера я. Да еще и немчура. Кто нас нехристей знает?! Можа они там все такие… поперешные.

И очень важно правильным «папой» в столице обзавестись. Крутится в памяти моего подопечного какой-то БУТКОВ Владимир Петрович. Директор Сибирского комитета вроде. Но раз не хозяин, а директор, значит человечек назначенный. Как поставили, так и сняли. Мне бы «крышу» из тех, кто сам право имеет и к царю дверь ногой открывает. И, если наследничек жив еще, то может и стоит усилия приложить, упредить подлых преступников, так сказать. Глядишь, зачтется, когда шее топором или веревкой угроза возникнет. Ну, или хоть кивнет, когда мог бы промолчать. Тоже большое дело.

Определенные надежды возлагал на папу Лерхе. Как ни как — генерал и при дворе. Сынулю смог пристроить на медовое место, неужто не подсобит если что? А старший братец? Зря что ли уж сколько лет в адъютантах генерал-губернатора Западной Сибири штаны протирал? Замолвит же словечко…

— Зa, je me suis bien trouvй! — прошептал я себе под нос и с этой позитивной мыслью и уснул.

Пока спал, за какой-то час испортилась погода. Порывы ощутимо встряхивали карету. К длинным, причудливо изогнутым старицам на западной околице Усть-Тарки подъехали уже под аккомпанемент злобствующего, волком завывающего в пробитых пулями дырах, ветра. На колокольне Петропавловской церкви, плохо закрепленный, болтался и гудел колокол. Невысокие, накрытые метровыми шапками снега домишки и прозрачная, прореженная вырубками полоса Назаровских лесов совершенно не мешали стихии вольготно куражить.

Двор почтовой станции показался тихой гаванью в бушующем море. Хотя и тут сдуваемая с крыш снежная крупа совершенно заслонила мутное солнце.

— Экак запуржило-то! — поведал, сверкая акульей улыбкой Евграф. — Думал ужо все. В трех березах закружит, снегом заметет, дорогу-то с фонарями не сыскать. Благо Дорофей Палыч огню запалил на башне своей металагическай. Только так Назаровскую яму и сыскал…

Задал, короче, загадку.

Ну, на счет «закружит» — тут все понятно. Буран в зимней степи — удовольствие для мазохиста. Когда ветер дует, кажется, со всех сторон сразу, снег забивается в малейшие щели в одежде и небо с землей меняется местами. Явление же «металагическая башня» — совершенно наукой не изученное, а от этого любопытное. В связи с этим, хотелось бы познакомиться с таинственным Дорофеем Палычем, сумевшим обуздать неизвестность и даже запалить на нем огонь.

Впрочем, у меня со сна всегда настроение не ахти. Годам к пятидесяти суставы стали ныть на непогоду, сна лишая, а пожаловаться некому было. Не находилось ни единой души вокруг с кем можно было искренне поговорить. Так и бурчал себе под нос, вредничал. Сейчас-то тело вроде новое, а привычка осталась…

Башня быстро нашлась. Сначала огонь на башне — оранжевое пятно в снежной круговерти. Потом, сквозь разрывы во вставших на дыбы сугробах проступила серая, не ниже трех этажного дома, коробка башни. Но где же яма?

— Туда, барин, — превозмогая вопли разъярившейся природы, Евграф позвал, потянул к черному провалу в стене длинного сарая. Следом, закрывая лицо рукавом, мертвой хваткой вцепившись в рукоять саквояжа, шел Гинтар.

За спиной кони всхрапнули, сопротивляясь, но все-таки подчинились воле опытного лошадника и поволокли тяжеленный дормез в сторону распахнутых ворот каретного сарая.

Напрасно оборачивался. Извозчик, поди, и сам дорогу бы не потерял, а вот я, оторвавшись взглядом от гостеприимной двери, снова ее на месте не нашел. Направление и то отгадал по положению тела старого слуги.

Седой прибалт похоже обзавелся не ручной кладью, а якорем. Не отбери я у него не тяжелый, в общем-то, беременный портфель, думаю, он и шагу ступить оказался бы не в силах. Взял верного спутника под локоть, аки любимого дядюшку, и повел прямо в серо-ледяную мглу. Верил, что дорога найдется. Не оставит Вседержитель милостью своей двух усталых путников. Иначе — глупая шутка бы вышла…

Местного благодетеля, того самого пресловутого Дорофея Павловича Матвеева, мы прямо на пороге и встретили. Может, не догадайся он с фонарем выйти, мы бы еще часа два по обширному двору геройски путешествовали. Пока или Мороз Колотунович или немощь стариковская одного из нас не прибрала.

— Сюда, господа, сюда, — звонкий, почти мальчишеский и уж совсем неожиданный для «Палыча» голос, и дрожащий, опасливо поджимающийся огонек свечи за закопченным стеклышком, наконец, привели нас в спасительную утробу крепкого бревенчатого дома.

— А я и гляжу, двое-то из кареты-то выйти вышли, а нетути и нету. Ну, думаю, заплутали в круговерти гостечки мои долгожданные, — тараторил молодой, едва-едва пух на верхней губе, хозяин станционного хозяйства. Простенький мундир коллежского регистратора почтового департамента, накинутый на крестьянскую домотканую рубашку, ноги в стоптанных овчинных чунях, наколенные «пузыри» на форменных брюках. И совершенно искренняя забота, волнение даже, о судьбе посетивших его вотчину путешественниках.

В сердце кольнула игла стыда и за свой генеральский чин, и за… И за бездарно прожитую первую жизнь. Я смотрел на молодого человека — лет двадцать, не больше от роду — и не хотелось все портить. Знал, чувствовал — стоит сбросить шубу, блеснуть в неровном свете свечного огарка золотом позументов, и пропадет это очарование молодой искренности. Словно подчиняясь заклятию злобного колдуна, на месте гостеприимного парня появится испуганный, закаменевший, замерзший воробышек.

— Здеся вот. Для господ по лесенке… Тут три ступенечки всего… А коневода я в черной избе размещу, не извольте беспокоиться. И сыт будет и коняжкам хорошо будет. А я с обеда исче барометр наблюдаю. Все падает и падает. Падает и падает. Ну что ты будешь делать! И небо, смотрика, темнеет и темнеет. А людям-то на тракте как? Степь-с, она людей не больно жалует-с… Ветра-то у нас какие! До пятнадцати саженей в секунду измерения доходят!

Тайна «металагической башни» существовали лишь в моем воображении. Самый младший чиновник в Табеле о Рангах Российской Империи подрабатывал метеорологическими наблюдениями.

— Извозчик наш, — вклинился я в первую же звуковую паузу. — Евграф. Он ранен. Надо бы рану обработать. Есть в деревне доктор?

— Сюда, господа. Туточки располагайтеся, — продолжал, словно не услышав, Дорофей. — Поди, буран треклятый не раньше завтрева упокоится. А там и лошадки ваши отдохнут. И поедете себе. А я сейчас чаю вам горячего принесу. Матрена хлеб свежий спекла и постряпушки еще с грибами. А то и медку? Медку, не хотите ли?