Чтение онлайн

Мужики, сообщники Пахомыча, хвалили Ларьку и называли его крепко сложным парнишкой.

— Весь в отца, не выдаст, небойсь, — говорили они.

Но случилось такое, что выведенный из терпения, измученный беготней, чуть не проболтался Ларька.

Призвал его однажды на сборню председатель Малухин, от'явленный кулак да самогонщик, и давай ему кота гонять: подать с него требует. А где он, парнишка, возьмет? Мать в ту пору хворая лежала.

— Отчишка у те в голбце сидит, проси у ево, а то худо будет. Карательна приедет, опять драть будет. Баранишек всех у вас заберем, ковда так.

Гонял, гонял, ногами топал, топал, а сам в дым пьяный.

Вышел Ларька в сени, сплюнув в досаде, и потеряв терпенье, грохнул:

— Погоди, сукины сыны. Недолго вам над нами галиться, знаем кое-чё… Вершинки уж трясутся [3] .

В сенях народ был. Услыхали приспешники Малухина эти слова, подхватили их и… под ручки молодца удалого. Заявили в комитет, а Малухин сначала позеленел от злости, затем побагровел. Как топнет.

— Взять его в каталажку на высядку! — кричит.

— Это змеево отродье. Видно, знает он чё-то, когда выразился так.

— Связь с отчишком да с братишком держит, не иначе, — вторят приспешники Малухина.

— Все выпытай, — грозит Малухин.

Посадили парнишку в каталажку. Не страшно Ларьке каталажки, а одного он боялся: а ну как битьем его будут пытать и от боли поневоле он выдаст близких ему людей. Не троих-четверых, а десятки теперь он Пахомычевых людей загубит.

Услыхал Димитрий Набоков об аресте Ларьки, приплелся в волость да незаметно в отдушнику каталажную записочку сунул. Пишет:

«Крепись, дружок, не выдавай. Делов нам наделаешь».

Прочел Ларька записку, изжевал, сглотил ее тут же при Димитрие и бодро кивнул ему головой: не выдам-де.

Перед вечером Ларька позвал сторожа старика.

— Дедонька, — по-детски жалобно заплакал он. — У меня брюшко болит, на улку я захотел.

— Ох ты, батюшко мой! — Это ты испужался, оттого, однако. — трясется сторож.

Затолкал Ларька палец в рот, отвернулся от деда и устроил рвоту.

— Дедонька, блевать я хочу… О-а-а!..

Испугался старик, отомкнул, повел Ларьку на улицу. Вышел Ларька на улицу да как даст стрекача, только пятки засверкали. Прямо в камыши пульнул.

— Яшенька… Пострадал и я… Нельзя мне в деревню…

Ларька рассказал Яше с Васей всю свою историю с арестом и побегом. Парни сначала хохотали, а потом им стало жутко.

— Кто теперь вас, троих, наблюдать станет? — говорил уныло новый беглец. — У Пахомыча хлеб вышел, сегодня беспременно нести, а у меня уж силоньки не стает. Домой явиться нельзя: может, караулят уже дома-то. Вы уж поделитесь сегодня каральками с Пахомычем, я уж как-нибудь сползаю на пасеку, а там чё-нибудь придумаем.

Парни только переглянулись.

— Ерой ты у нас будешь, Ларька, — потрепал его по плечу Василий.

Глафира плакала, не осушая глаз, узнав об аресте и побеге Ларьки.

— И третьему доля— скитаться, — говорила она.

— Чтоб ему, этому Колчаку, водой захлебнуться, землей засыпаться. Сокрушил он мое сердечушко.

Прошло три дня. Припасы на рыбалке вышли. И на пасеке ничего нет, и рыбалка голодать должна. Мать боится теперь за ворота ступить. Пришлось Ларьке в глубокую ночь брести к матери. Набрал припасов, успокоил мать, и — на пасеку.

Рассказал Ларька Пахомычу, как у него в каталажке «брюшко заболело», «блевать захотел», и оба, забыв на минуту свою беду, помирали от смеху.

— Ничего, Ларька, крепись. Наше к нам придет. Измаялся ты с нами, но потерпи малость, — говорил Пахомыч, лаская Ларьку. — Хоть и досталось тебе за «вершинки». но все же «вершинки трясутся»: скоро будут гости дорогие.

И вершинки взаправду потряслись.

Притащился Ларька с провизией на рыбалку, еле ноги волоча. В ушах трезвон стоит. Упал он с мешком у входа рыбального шалаша, еле дух переводя, и вдруг чувствует, как чьи-то сильные горячие руки поднимают его, чье-то бородатое лицо склоняется над ним с улыбкой.

— Тятя! — что мочи крикнул Ларька и прильнул ко груди отца. А сердце так и колотится.

Целует Гурьян сына, а Яша с Васей про него Гурьяну, как про «ероя» рассказывают да ласково на него смотрят.

Глядит на отца не наглядится при слабом свете костра Ларька. Забыл и усталость великую.

— Ну как, Ларивонушка, сохранил без отца хозяйство? — спрашивает отец.

— А то нет?! У моего Карьчика плечи сбиты были — я оленьим рогом залил, — все прошло.

— Пахомыч-то как у тебя в сохранности что ли?

— Лучче луччего. Маленько чижаловато мне разрываться между тремя местами.

— Ну ничего, сынушка, недолго осталось теперь. Послезавтра красное знамя увидишь. Конец твоим мукам. Колчака мы сбрасывать будем.

— Я уж все знаю, тятя. Пахомыч мне все рассказывал.

Вот и хорошо. Спасибо ему.

— А как бы он без меня организацию вел? Я у него за руки, за ноги был.

— Ну и хорошо, сынок. Мне такого сына и надо Пойдем же теперь к Пахомычу, а потом уж и к матери. Баньку надо заставить ее в ночь истопить да нам, четверым беглецам, попариться на долгий путь.

— Пятерым, — важно поправил Ларька.

Все в шалаше засмеялись.

Обрадовался Пахомыч Гурьяну, обнялись, близость свободы почуял узник из омшанника.

Всю ночь бродили Гурьян с Пахомычем.

На другую ночь, выпарившись в бане, все беглецы ночевали дома. Глафира и радовалась и вместе с тем робела, не зная, что будет дальше.

На утро разнесся по селу слух, что арестован лесничий. Кто арестовал, никто не знал. Бабы кучками стояли на площади и зловеще шептались.