Чтение онлайн

Связь с родными местами у Антанаса Бальсиса на долгое время совершенно оборвалась. Никто не знал, куда он исчез. Много лет спустя Иокубас, приехав в Расейняй, неожиданно встретил брата. Антанас тогда уже хозяйствовал в Лидишкес и не очень обрадовался, что его узнал брат — крепостной. Все-таки от родства не отрекся. Похвалился своим житьем, пригласил, хоть и не очень радушно, проведать, но просил никому о нем не сказывать.

— Тогда вы про меня, верно, всяких толков наслышались, — осторожно оглядываясь, говорил он брату, — будто я из рекрутов убежал, что ли… А я… в Каунасе меня комиссия освободила. Больно много нас набралось, так кой-кого и отпустили. Меня один и подговорил податься в Жемайтию. Там, дескать, житье полегче. Вот и отправились. И хорошо — не раскаиваюсь. Бог помог. Только ты про то — ни слова. Чего зря языком трепать…

Пять лет назад, когда умерла бабка, Пятрас наведался к дяде — пригласить на похороны. Дядя не приехал, и семейные отношения не установились.

Теперь Пятрас снова решил навестить Лидишкес и с помощью ксендза на некоторое время приютиться у дяди.

Назавтра после посещения Кедулисов и Даубараса Мацкявичюс с Пятрасом покатили из Пабярже к Расейняй. Там заночуют, Мацкявичюс уладит свои дела, и на другой день доберутся до Лидишкес.

Время уже подходило к завтраку, когда они доехали до этого села. Пятрас сразу почувствовал — люди здесь живут совершенно иначе. Дорога через Лидишкес старательно посыпана песком, совсем уже просохла. За придорожными рвами, где еще колыхалась вода, по обе стороны дороги — тропинка. От каждого двора через ров широкий, крепкий, нерасшатанный мостик. У дороги много деревьев. Почти в каждой усадьбе — сад с вишнями, яблонями и грушами. Дворы и постройки просторнее. Дома чаще всего с большущими окнами и выбеленными трубами. Даже весна тут как будто раньше началась — на полях шел сев, сады уже отцвели, деревья шире раскинули листву.

Спросив у первого встречного, где двор Бальсиса, путники, подъехав, увидели усадьбу побогаче других. В глаза прежде всего бросилась совершенно новая изба с особенно светлыми окнами, с зелеными ставнями. Когда повозка въехала во двор, злобно залаяла привязанная у хлевов собака и навстречу вышел хлопотавший у сеновала мужчина. Пятрас сразу узнал дядю. Тот немного постарел, но выглядел совсем бодрым и крепким, поседел, но волос еще много, сгорбился, а голову держит прямо. Кустистые брови, крупный нос с горбинкой, подстриженные усы, немного выступающий подбородок придают лицу решительное выражение. Он — в деревянных клумпах, накинул короткий заношенный полушубок, хотя день не из холодных.

— Здравствуй, дядя. Видно, и не признал меня, — обратился Пятрас.

— Коли дядей зовешь, так, наверно, Иокубаса старший сын, Пятрас, что ли?

— Он самый, дядя, — ответил тот и потянулся поцеловать дяде руку.

Но старик прежде всего подошел поздороваться с ксендзом. Он узнал Мацкявичюса и немало удивился, увидев с ним племянника.

— Ну, отец, поблагодари, что племянника привез. Славный парень, а? По гнезду и птица, — посмеивался ксендз. — Еду в Титувенай к родне. Вот и задумал у тебя попастись. Покормишь мою лошадку?

Встречать гостей вышла Бальсене с дочерью.

— Вот, мать, — обратился к жене Бальсис, — проведали нас ксендз Мацкявичюс с Иокубасовым Пятрасом. — И добавил. — Это твой брат двоюродный, Эльзе, поздоровайся. Стыдно даже — по крови родня, а друг друга почти не знают. Ну уж и не близкий путь, — говорил, словно оправдываясь, дядя, хотя в самом деле они, королевские, не очень-то гонялись за родством с убогими панскими крепостными.

Приближался обед, поэтому Бальсене с Эльзе извинились, поспешили в избу и тут же забегали то в клеть, то в чулан, отворяя шкафы и стуча мисками и чашками. Мацкявичюс сразу же понял причину хлопот.

— Матушка, — остановил он спешившую с мисочкой масла Бальсене, — вижу, что причинил вам заботу. Но только не беспокойтесь. Сегодня будний день, приехал я к вам не в гости, а по делу. Ничего для меня не готовьте. Поем со всей семьей, за общим столом. Хочу с вами потолковать, как вы живете, что поделываете. Знаете, родители у меня небогатые, и я сам паном не стал.

Бальсене не очень понравилось такое поведение Мацкявичюса. Ей хотелось показать, что она не простая деревенская баба — умеет и барина принять. Ведь сын ее учится далеко, в Киеве, и станет врачом — паном почище самого ксендза. Но ничего не поделаешь — и здесь всем ведомо: Мацкявичюс своего слова не меняет. Поэтому она долго не спорила и, посетовав на нежелание ксендза быть настоящим гостем, велела готовить обычный обед для всех.

Мацкявичюс с хозяином сидели на солнышке и толковали о хозяйственных делах. Ксендзу было интересно, что думают королевские о манифесте, каковы теперь их отношения с поместьями, с властями.

— Вы тут, отец, неплохо живете. И постройки обстоятельные, и скот, и всякое обзаведение. На барщину не надо, чинш сносный.

— Ах, ксендз! Где сыщешь рыбу без костей, мясо без хрящей?

— Вам, королевским, царский манифест, верно, житья не облегчит.

— И я так думаю, — признался Бальсис. — Неизвестно, какие там будут договоры, сколько земли получим, сколько наложат выкупных и прочих податей. Я так считаю — не полегчает. Одно хорошо, что руки посвободнее. К поместью не привязан, иди, куда хочешь, покупай, продавай, ремеслом занимайся, детей в науку пускай без всякого шляхетства. А когда у тебя руки свободны и деньжат подсобьешь, можно высоко подняться, особенно коли еще и к учению пробьешься. Торговля, скажем, или заводик — без науки ничего не сделаешь. Надо бы, ксендз, школ побольше. Тогда бы мы детей своих и в города продвинули.

— А ты как полагаешь, отец, одобрит власть такие пожелания? — хитро прищурился Мацкявичюс.

— Где там одобрит! Она одного добивается — семь шкур с нас спустить. Взять хоть бы эти люстрации. Мало того, что паны людей с земли согнали, фольварки построили — теперь и власти решили панскому примеру последовать. С давних времен обрабатываем свои земли, в одних местах — с казенными вперемежку, в других арендуем. И вот с прошлого года ревизия, стало быть, люстрация. Если выходит кусок казенной земли побольше — ферму устраивают. Вклинился в поле фермы какой-нибудь хутор — пошел вон! Просунулась околица деревни — отрезать! Арендуешь — отобрать! Сменял — убирайся обратно! Вот и с моей околицей и корчемной землей неизвестно как выйдет. От этих ферм только тогда польза, коли их в многолетнюю аренду брать. И неизвестно, как с бобылями сделают. Верно, им земли не дадут. Тогда бы у нас большого горя с батраками и работниками не было.

Эти рассуждения разбогатевшего королевского крестьянина Мацкявичюс выслушивал с двойственным чувством. Он, Мацкявичюс, жаждет лучшей доли для людей. Готов для этого все силы отдать. Но какой должна быть эта лучшая жизнь и как ее достичь? Добивается такой жизни и королевский Антанас Бальсис. Мечтает разбогатеть, арендовать фольварк, торговать, детей отдать в учение. И в то же время опасается, как бы не получили землю бобыли, а то не станет дешевых батраков, работниц, пастушат.

А он, Мацкявичюс, хочет улучшить жизнь всем — и королевским, и барщинникам, и бобылям, и батракам, и работникам. Как это примирить? С чего начать — Мацкявичюсу ясно: освободить край, восстановить свое государство, свергнуть царское и панское иго! Землю дать всем, кто захочет ее обрабатывать. Всех объединить в борьбе. А потом жизнь потечет по новому руслу. Конечно, и тогда будут недовольные. Что ж, пусть продолжают борьбу. Но они, нынешние, свое дело сделают.

А что думает этот королевский о восстании?

— Да, отец, — одобряет ксендз. — Царская и панская власть людей по шерстке не гладит. Обкарнает ваши поля, за землю уплатите выкуп в три раза дороже, чем она стоит. У панов поместья останутся. На товары наложат пошлины и акцизы, школ не дадут, будут преследовать тех, кто поученее. Все это знают, потому власть ненавидят. Восстание поднимется, отец. Как полагаешь, ежели бы и нам за оружие взяться?

— Всем так всем, — поддержал Бальсис. — Только чтоб не вышло, как в тридцать первом. Тогда паны все напортили.