Чтение онлайн

— Сейчас, Мирон, — женщина счастливыми слезами кропила очерствевший хлеб, рукой вытирала их и роняла новые.

— Пересолишь хлеб, — не выдержал Шавула.

— Я сейчас другой достану, — опомнилась Наталка.

— Можно и этот хлеб, ты же не заразная, — успокоил ее кладовщик.

— Ну, как ты можешь? — с укором сквозь все слезы взглянула на кабанистого Шавулу, который даже удивился: «А что же он такого сказал? Тоже мне антеллигенцию корчите, будто не знаем, с чего ты жила и чем живешь».

Но Шавула не знал, что Наталка прокляла свою судьбу в ту самую ночь, когда муж принес краденное добро. Он тогда пригрозил ей за глупое слово ножом выбрать душу. И с той ночи ее охладевшая душа уже не жила, а прозябала, ежедневно и еженощно ожидая нового несчастья.

Уже хозяева и гость хорошо пообедали, когда отворилась дверь и на пороге встал бледный от волнения Марко Бессмертный.

— Вот такое. А я думал, Марко, что ты уже в тюрьме прохлаждаешься, — расползлась улыбка по всей щетине Шавулы.

Бессмертный даже не глянул на кладовщика.

— Тодоша, что в письме о моей дочке написано? — с мукой и надеждой взглянул на Мамуру.

— А он тебе не скажет, что там написано, — неожиданно для всех отрезал Шавула и встал из-за стола.

— Почему не скажет? — еще больше побледнел Марко.

— Потому что ты копаешься и подкапываешься под нас, — Шавула взял с подоконника конверт. — Вот оно, письмо, как миленькое… Сними шапку, поклонись, тогда и покажем!

— Шапку только перед богами снимают! — Марко люто взглянул на Шавулу и даже не почувствовал, как из-под рук выпали костыли. Он без них так ступил шаг и другой, что Шавула со страхом качнулся назад. — Давай письмо, негодяй!

— Да бери… Я же пошутить хотел, — в мелких зеницах кладовщика скрестились злость и страх.

Марко дрожащими руками выхватил конверт, достал фото, прикипел к нему, застонал, потом беспомощно оглянулся и начал ребром ладони вытирать глаза.

— Марко Трофимович, дорогонький… — и себе заплакала Наталка.

— Где она теперь? — глухо спросил женщину.

— Ой не знаю, дорогой человек, ничего не знаю. Развела же их страшная кривда еще в сорок четвертом, развела, как гром — голубят.

— За политику забрали ее, — с сочувствием сказал Тодох. — Только какая политика была у этих детей?..

Первыми к Марку пришли конюхи с дедом Евменом и Григорий Заднепровский. Дед Евмен, еще не успев снять блин картуза, загремел на всю землянку:

— Не ждал такого от тебя, Марко: либерал ты и попуртунист!

Таких слов Марко не надеялся услышать от деда и расхохотался.

— Почему же я, деда, либерал и попуртунист?

— Он еще и смеется, а не раскаивается! — возмутился старик. — Скажи, что ты сделал с Безбородько?

— Да разве же вы не знаете? Искупал немного.

— Искупал немного! — перекривил старик. — А еще фронтовик! Утопить надо было вора и никак не меньше! Хоть бы одни веселые похороны справили.

— Ей-бо, взбесился человек! — всплеснула руками мать, а все кроме деда Евмена засмеялись.

— Неужели тебе, Анна, жалко было бы чертового Безбородько? Может, еще и плакала бы за этим приставалой? — начал допытываться у матери старик.

— Бессовестный и еретический ты дед. Хоте бы, чтобы моего сына по судам затаскали?

— Не затаскали бы. Всю вину святая вода взяла бы на себя, — успокоил ее старик. — Но тебе, Марко, надо куда-нибудь исчезнуть на эти дни, потому что уже посланцы, как в жатву, помчали с бумагами и в райком, и в райисполком, и в редакцию, и в милицию, и к прокурору. Наконец пошел Безбородько воевать, и здесь он своего не упустит.

— Что оно только будет? — заплакала мать и, как перед новой разлукой, не спускала глаз с Марка.

— Да ничего сурьезного не будет, а беречься надо. Может, завезти тебя, Марко, на Королевщину? Это пока перекрутится веремия [39] . Там, в круговине [40] над рекой, стоит рига моего кума…

Конюхи, вспомнив, как дед Евмен ездил туда за кумовым сеном, засмеялись, а дед Евмен вытаращился на них:

— Чего пораскрывали рты? Разживитесь на такого кума, тогда и хохочите. Так вот, Марко, чертов Антон даже загубить тебя не постесняется. Пока здесь будет молотиться, ты с моим кумом возьмись рыбачить. Он повезет тебя на такие, слышишь, богатые карасями места, что и не снились никому. Недаром это урочище называется Королевщиной! Можешь на рассвете поехать щук бить. И тебе передышка будет, и куму радость. А мы всюду пустим молву, что ты поехал долечиваться. По рукам? — крепко ударил всеми мозолями по разнеженной по госпиталям руке Марка.

— Соблазн таки большой побывать на местах, богатых карасями, — заискрились глаза у Бессмертного. — Кум ваш исправный рыбак?

— Всю жизнь, как аист, в воду заглядывает, только к ней, а не к домашним благополучиям тянуло его. А какой он лодочник! Сделает лодку, как скрипку, — хоть играй на ней. И человек он душевный, потому что живет на человеческом перевозе.

— Так ваш кум лодочник? — вспомнил Марко седоголового, высокого дедугана, который летом всегда ходил в полотняной одежде и был чем-то похож на вздыбленное белое облачко. — На Королевщине паромом перевозит?

— Конечно, сызмала на пароме. Только при немцах не перевозил никого, кроме партизан. Хочешь, сейчас же в аккурат и завезу.

— Подожду, деда, — с сожалением сказал Марко.

— И сегодня же дождешься милиции. А она уж знает свое дело: имя — в протокол, а человека — в каталажку. Зачем тебе иметь эту коммерцию?

— Заработал ее, дед.

— Заработал, заработал! Безбородько не то еще заработал, а все время выкручивается в праведника. Его бы судить, что женщин в воду погнал, так они же ни в милицию, ни к прокурору не побегут.