Правда о первой ночи
Шрифт:
– Жаль, – она поджала губы. – И все равно хорошо, что ты рожала, а не сделала аборт, честное слово. Может, тебе повезет, жизнь твоя сложится, и ты родишь еще детей? Ты, слава богу, здорова…
Она ушла, в палату вошла санитарка, новенькая, с синим полотняным мешком, и протянула его мне:
– Вот ваши вещи, мамаша. За вами уже приехали?
– Да, – я закашлялась, в горле моем пересохло. – Приехали…
«Askim, moya lubov…» – «Ашкым, моя любовь…» Не знаю когда, но мы с тобой, Мюстеджеп, еще увидимся…
Я быстро, под тяжелыми взглядами еще троих рожениц, поднялась и принялась одеваться. Одежда висела на мне мешком. Меня качало от слабости. Мысль о том, что мне предстоит сейчас возвращаться в свою выстуженную квартиру, приводила меня в ужас. Как хорошо, что, кроме мамы Маши, никто не знает о том, где я… Даже Миша.
Крыльцо роддома занесло снегом. Я стояла и вдыхала в себя свежий морозный воздух. Вокруг не было ни души. Даже прохожие словно обходили этот переулок, расположенный в сердце старого города, чтобы не встретиться со мной взглядами. Вместо ставшей уже привычной тяжести моего тела я чувствовала себя легкой настолько, что даже боялась спуститься с крыльца, боялась поскользнуться и слететь вниз, на присыпанный голубым снегом тротуар… Пустота была не только в теле, но и в душе, в голове. И только глаза были по-прежнему влажны от слез. Моя маленькая дочка осталась там, за дверями, в казенной кроватке и со следами казенного засохшего молока на губах. Точнее, нет, молоко-то было не казенное, это было сцеженное молоко нормальных здоровых рожениц, с радостью и открытым сердцем родивших своих детей и теперь с нетерпением дожидавшихся выписки.
Напротив крыльца остановился автомобиль лимонного цвета. Такси. Из него вышла высокая девушка в светлой шубке и быстро кинулась ко мне. Схватила меня за руки и взглянула мне в глаза:
– Господи, успела… Поворачивай назад…
Это была она, Ева. Ее зеленые глаза смотрели на меня с нежностью.
– Но сначала мне скажи… Чем ты лучше меня? Чем? Ты осудила меня, ты много лет думала обо мне, как о преступнице, а сейчас стоишь на этом же крыльце и… одна?! Почему? Где твой ребенок? Как ты могла оставить его там, одного, такого маленького и беззащитного?
Она обняла меня и крепко прижала к себе. Я задыхалась от счастья. Я была не одна на крыльце, а с Евой. Пусть даже она сейчас скажет мне, что она не моя мать, что она все это выдумала, все равно, она успела, она пришла ко мне в самую тяжелую минуту моей жизни… И она поможет мне вернуть мою дочку. Прямо сейчас, сейчас!
– Я ничем не лучше тебя. – Голос мой исказился от плача, в нем появилось что-то стонущее, кошачье. – Я хуже тебя, потому что я старше, чем была ты, когда оставила своего ребенка…
– Этим ребенком была ты, Валечка, и я очень прошу: прости меня. И то, что ты сейчас здесь одна, а ребенок твой остался там, в этом тоже виновата я. Поэтому я тут. А теперь пойдем, еще не поздно…
Мы повернули и ворвались в густо пахнувшее хлоркой и лекарствами душное помещение – холл родильного дома. Я летела по лестницам, крепко держась за руку Евы, и не слышала ни грубых окликов дежурных, никого…
Я влетела в кабинет той самой акушерки и, подбежав к ней, схватила ее за руку:
– Я передумала, я передумала, я забираю мою дочку с собой… Пожалуйста, отдайте ее мне…
Она растроганно смотрела на меня и на Еву.
– А это – моя мама, – сказала я с гордостью. – Она приехала, понимаете?
– Конечно, понимаю. Я так рада… – Она достала какие-то бумаги и сказала, что ей необходимо оформить документы. Потом выяснилось, что нужна одежда для моей малышки.
– Она в машине, пойдем… пока здесь будут все оформлять, я познакомлю тебя с одним человеком…
Я вышла с ней и спустилась к машине. Из нее тотчас вышел высокий брюнет в светлом пальто. Я посмотрела на него и замотала головой. Мне показалось, что я уже где-то видела это лицо, эти глаза, брови, губы… Снег сыпался на его густые волосы.
– Это, Валентина, твой отец, Паоло… Мы специально прилетели из Рима, чтобы успеть взять тебя и нашу внучку из роддома.
– Привет. – Красавец Паоло чмокнул меня в щеку.
«Ну и родители у меня, – подумалось мне тогда. – Что имена, что внешность… И время не берет их, любит, что ли…»
– Привет. – Я поцеловала его в чисто выбритую гладкую смуглую щеку. Он смотрел на меня черными глазами, и в них я видела свое отражение!
– Паоло, отомри. – Ева хлопнула его перчаткой по плечу. – Где пакет с одеждой для малышки?
Он достал огромный красный пакет и протянул нам. Мы вернулись в роддом…
В машине я сидела между своими родителями и прижимала к себе пухлый кружевной конверт, в котором посапывала моя дочка. Все, что происходило со мной, казалось мне волшебным сном.
– А мама Маша, мы позвоним ей?
– Да она уже дома, ждет тебя не дождется…
Я понимала, что только ей я была обязана тем, что сейчас произошло, и, что если бы не она, этой встречи могло бы и не случиться.
– Она передавала тебе деньги? Письма?
– Да, – кивнула я головой.
– Тогда вот тебе еще одно письмо… – Ева достала из кармана шубы конверт и протянула мне.
Я с бьющимся сердцем схватила его и посмотрела на Еву, спрашивая ее взглядом, знает ли Мюстеджеп о том, что произошло со мной, что я родила…
– Понятия не имею. – Она пожала плечами. – Главное, что мы теперь все вместе…
Конечно, мы приехали в ее квартиру. И первым, кого я встретила, была мама Маша. Она приняла из моих рук дочку и осторожно внесла в комнату, положила на диван.
– Слава богу, слава богу, – перекрестилась она и произнесла какую-то короткую молитву. – Забрали девочку…
Я застыла в дверях, сжимая конверт от Мюстеджепа.
– Он передавал тебе поздравления, – вдруг сказала, как бы между прочим, Ева, что было вполне свойственно ей, рассеянной, летящей, легкомысленной. – Не стой – замерзнешь. – Она поцеловала меня в щеку и легонько подтолкнула в спальню. – Иди переоденься, я приготовила тебе очень красивый халат… – И защебетала радостно, кружась вокруг ребенка, мамы Маши и счастливого, оглушенного происходящим Паоло: – Этот халат мы оставим здесь, потому что в Риме, куда мы уже очень скоро отправимся, для тебя приготовлен другой халат, тоже потрясающий, вышитый маргаритками…