Чтение онлайн

— Угаров на проводе! — отозвался тот.

— Ты чего раздухарился?! — спросил я сурово, хотя меня и самого распирало. — Дай-ка Марину!

— Сашка?! — заплакала она. — Ты где, Сашка?!

— Рядом! Скоро увидимся!

И тут я вспомнил про это чертово взрывное устройство, тянувшее на три кило эквивалента. Минутная стрелка на моих часах двинулась к отметке «20». А я, наоборот, застыл. Мина, установленная нами в полость ракеты «земля — воздух», для того чтобы прикрыть отход вертолета, совсем вылетела в пылу сражения у меня из головы. Заложили мы ее на тот случай, если события начнут развиваться по другому сценарию. Но сценарий не изменился, и я про нее забыл. Хуже того, забыл и Руслан.

— Уводи машину! — крикнул я, спохватившись, в трубку.

«Ми-2» Журавля висел чуть правее эпицентра. Шагов на десять. Но взрывная волна, повинуясь каким-то своим пиротехническим капризам, пошла именно на него. Большой обломок разнесенного в клочья корпуса ракеты — кажется, ее стабилизатор — вылетел из белой вспышки и врезался в лопасти винта. Опрокинувшись на хвост, «Ми-2» рухнул вниз. Повторный взрыв разметал пылающие фрагменты вертолета по сугробам. Полный бак журавлевской «метлы» сдетонировал, и все было кончено за одно мгновение.

Выпустив еще две пули по заднему стеклу отъезжавшего «Мерседеса», я уронил винтовку.

— Катись отсюда, Эхо-Браво, — услышал я чужой голос, разрезая ножом путы на руках и ногах прибалтийского стрелка.

Чужой, потому что секунду назад я сгорел заживо вместе с моими друзьями и любимой, наверное, женщиной на поле боя. А кто это говорил, мне было наплевать и не имело ровным счетом никакого значения.

Массируя на бегу запястья, литовец бросился к лестнице, и голова его скрылась за парапетом.

Кто-то закурил и глянул в свинцовое небо. Внизу раздался вой милицейской сирены. Кто-то включил «автопилот» и спустился на крышу.

В торговом зале царили паника и суета. Купечество паковало пожитки. Москвичи, коренные ли, пристяжные, так и не привыкли к террористическим актам, хотя они давно уже стали частью нашего жизненного уклада. Особенно в предвыборный год. «Террористические акты в моей жизни, — заметила не столь давно мертвецу Угарову знакомая приемщица из прачечной, — случаются теперь даже чаще, чем половые».

Кто-то медленно спустился на три яруса и смешался с толпой перепуганных взрывами посетителей рынка. Кого-то она вынесла наружу и увлекла прочь. Подальше от гиблых мест.

С годами приходит осознание того, что это не лучшие, как принято считать, умирают первыми, а, наоборот, первые умирают лучшими. Умереть во цвете, слегка лишь тронутым порчей, — вот стезя оставить впечатление. И кто, право, знает, каким бы сделался на старости лет тот или иной, не стань он вовремя боком под меткий «лепаж», не спутайся с дозировкой героина или не выпей совсем уж лишнего. Но мне это, похоже, не грозит. Умру я, похоже, от глупой старости, коли от стыда и обиды не умер. Алкоголь, конечно, сильное народное средство, но и он, знать, не мой счастливый удел. Что и доказали наглядно последние десять дней.

— Угорь! — проник в мое убежище сиплый шепот. — Угорь, очнись! Рассолу хочешь?! А водки?..

Хромой бес толкнул меня в ребро.

— Слышь, Родион! Почитай-ка ему что-нибудь медленное! Угорь чтение любит! Да не листай ты! С любого места!

С чего он взял, что я чтение люблю?

Историк прокашлялся и забубнил:

— «Игра — есть термин, обозначающий широкий круг деятельности животных и человека, противопоставляемой обычно утилитарно-практической деятельности и характеризуемой переживанием удовольствия от самой деятельности. Феномен игры привлекал внимание…»

А забытье что есть? Что есть — забытье? Я что? Забываюсь? Хорошо бы забиться в самый темный угол, где тебя никто не достанет.

— «…И видел в ней характеристику существа человека вообще. Игра для Шиллера — наслаждение, связанное со свободным от внешней потребности проявлением избытка сил…»

Сил совсем не осталось. Какая игра? О чем он бормочет? Башка — кругом. Блевать охота. Может, выпить?

— «…В основе игры, по Бейтендейку, лежат три исходные влечения, которые он заимствовал из теории Фрейда: к освобождению, к слиянию и тенденция к воспроизводству…»

Вот, значит, как. Не в деньгах, значит, радость. Значит, шахматисты мои освободиться желают. И слиться. Ладно. Я их солью. Потому что воспроизводство таких гадов — это падаль в геометрической прогрессии.

— Ладно, — промычал я, распеленавшись и сбросив шерстяное одеяло.

— Родная речь! — обрадовался Гудвин. — Рука бойца дрожать устала!

Я выпил. И почувствовал себя значительно хуже. А потом — значительно лучше.

В купе скорого поезда «Москва — Симферополь» было тепло и крепко накурено. Погоду в нем делал масляный радиатор, принесенный обходчицей Клавдией.

— Идеал! — прикончив раздел «Игра» и переходя к следующему, торжественно объявил учитель. — «Идеальный образ, определяющий…»

Клавдия, скинув мокрые валенки, сидела на нижней полке и слушала Родиона с затаенным дыханием. Женщина в поисках идеала. Щека ее прижималась к покатому плечу Гудвина. Гудвин, чуждый мирской суеты, нарезал толстыми ломтями копченую колбасу. Кот Мамай, глядя на него как на председателя трибунала, смиренно ожидал своей участи.

— «Проблема идеала была поставлена Кантом прежде всего в связи с проблемой «внутренней цели», — с нажимом вещал Родион.

— Хорош кантовать, — вмешался Гудвин, складывая ножик. — Твое учение, Родя, мертвого поднимет. Вон, Угорек уже порозовел.

— Продолжайте, Родион Викентьевич! Не отвлекайтесь на ихний черный юмор! — проворковала напарница Клавдии пышнотелая Зинаида.

Протискиваясь боком в купе, она уже наполовину была внутри. Кому приходилось проталкивать пальцем рассохшуюся пробку «Монастырского», тот знает, какой это мучительный и долгий процесс. Но все проходит, и Зинаида прошла.

— Что там о «внутренней цели»?! — Она плотоядно улыбнулась и поправила перманент.