Чтение онлайн

Сан-Франциско,

апрель 1806 года

Через несколько дней пришёл ответ из Монтерея на депешу, которую Резанов отправил губернатору вместе с курьером дона Луиса. Губернатор, поздравив камергера русского двора с прибытием в Сан-Франциско, сообщил в своём послании, что господину Резанову совершенно не стоит, как он намечал, утруждать себя поездкой в Монтерей для их личной встречи, и скоро он, губернатор, сам прибудет в крепость, и они смогут обсудить все интересующие его светлость вопросы.

«Не доверяет, — с досадой подумал Резанов, — не хочет, чтобы я ехал в Монтерей».

Пока они стояли в заливе, команда «Юноны» быстро окрепла на сытных харчах, больные встали на ноги. Более того, благодатный климат и тучные почвы Калифорнии произвели настолько сильное впечатление на исстрадавшихся в голодном Ново-Архангельске матросов, что двое русских, притом из числа самых опытных, отправились однажды на берег с целью будто бы постирать одежду и бесследно исчезли. А вслед за ними заявили о своём желании остаться в Калифорнии трое матросов-бостонцев и один пруссак, нанятые на службу при покупке «Юноны». Резанов приказал Хвостову установить на берегу вокруг судна круглосуточный караул и без специального разрешения никого на берег не выпускать.

— Что прикажете мне делать? — поделился он своей проблемой с доном Луисом. — Если я отпущу этих бостонцев и пруссака, мне будет непросто привести корабль обратно в Ново-Архангельск.

— Но нам они тоже не нужны, — ответил дон Луис. — Губернатор категорически запрещает поселение на наших землях иностранных матросов.

— Я видел в заливе небольшой островок. Могу ли я, с вашего разрешения, подержать на нём этих людей до отплытия моего корабля?

— Разумеется, сеньор Резанов. По-моему, это правильная идея.

В тот же день Резанов дал распоряжение лейтенанту Хвостову отправить четырёх иностранных матросов на островок в заливе и, снабдив продуктами, оставить там до отхода корабля из гавани.

Вынужденное ожидание встречи с губернатором отнюдь не тяготило Резанова и офицеров его корабля, и самым ярким событием этих дней стал бал, устроенный в их честь в гостеприимном доме коменданта крепости. Веселье началось незадолго до захода солнца, а когда на землю опустилась ночная мгла, оно достигло самого разгара.

Лишь впервые пришедший в этот дом лейтенант Хвостов едва не испортил общий праздник. Он был сразу покорен красотой комендантской дочки и буквально пожирал её глазами, когда Кончита, в оттенявшем белизну её кожи чёрном, с изящной вышивкой платье, спадавшем к ногам широкими складками, вышла в круг зрителей и начала в паре с одним из старших братьев, Гервасио, исполнять под затаённо-страстный перезвон гитары испанский народный танец.

Наверное, этот танец был создан как своего рода вызов строгим предписаниям католической морали, веками сковывавшей чувства любящих сердец, ибо во всей его напряжённой как пружина ритмике, в тайной игре взглядов, в движениях корпуса, плеч, рук, в том безмолвном диалоге, который вели между собой партнёры, развёртывалась полная печали, поэзии, скрытого драматизма сцена признания в любви. Лицо Кончиты было серьёзным, чуть подернутым грустью. Звонкая дробь по полу каблучков её туфель находила отклик в ответном перестуке снабжённых шпорами сапог Гервасио. Едва заметными движениями пальцев правой руки Кончита раскрыла веер и на миг стыдливо спрятала за ним лицо, а в следующее мгновение отвела веер в сторону и резко взмахнула левой рукой — в тоскливую мелодию гитары вплелось тревожное щёлканье кастаньет.

Музыка оборвалась пронзительным аккордом, ушедшим в тишину, как последний крик раненого зверя. Партнёры церемонно поклонились публике и друг другу. Кончита выпрямилась и в ответ на аплодисменты счастливо улыбнулась.

Резанов, как и все в зале, любовался ею, но, едва он перевёл взгляд на Хвостова, ему стало не по себе. Кажется, танец Кончиты пробудил в лейтенанте то бешеное настроение, в котором он был страшен и не терпел, чтобы кто-то вставал на его пути. В таком же настроении после долгой пьянки этой голодной зимой Хвостов по пустячному поводу вызвал на дуэль штурмана Корюкина и дрался с ним на саблях. Теперь же отнюдь не спиртное, а эта пленительная пятнадцатилетняя испанка подействовала на него как оглушающее разум зелье.

Кто-то из офицеров форта хотел пригласить Кончиту на следующий танец, но Хвостов с остекленевшим взглядом отодвинул его в сторону и встал перед девушкой, прижав руку к сердцу и громко щёлкнув каблуками.

«Идиот, — подумал Резанов, — нам только скандала здесь не хватало». Он видел, как Кончита, приняв приглашение, смущённо взглянула на в упор пялившегося на неё русского офицера и тут же потупила глаза. Хвостов что-то говорил ей по-французски, но Кончита лишь мило качала головой, давая понять, что не знает языка.

Лейтенант и после окончания танца пытался удержать Кончиту рядом с собой, но девушка оглянулась на Резанова, безмолвно призывая спасти её от общества агрессивно настроенного офицера. Резанов подошёл и по-испански попросил разрешения на танец. Она благодарно улыбнулась.

Прежде чем отвести даму в центр зала, Резанов сказал обиженно сжавшему губы Хвостову:

— Николай Александрович, донья Игнасия заждалась, когда же капитан «Юноны» уделит ей своё внимание».

— Вы так чудесно танцуете, сеньорита, кто учил вас? — спросил он у Кончиты.

Она удивлённо вскинула на него свои волшебные глаза:

— Разве я помню, кто учил меня говорить? Мне кажется, я танцевала всегда. Я училась сама по себе, глядя, как танцуют родители, соседи.

— Но здесь живёт совсем немного семей.

— Да, увы! Но мы ездили в Монтерей, в другие селения.

Когда танец закончился, Кончита пригласила Резанова во двор, сославшись на духоту в доме.

Однако по её прихоти они прошли за ворота крепости и остановились на берегу залива. Кончита легко опиралась на руку Резанова.

Воздух был напоен запахом луговых трав. Яркая луна серебрила воды залива, и можно было видеть тёмный силуэт стоявшей на якоре «Юноны». В отдалении раздался тоскливый вой, и остервенело отозвались на него ожившие от дремоты крепостные собаки.

— Волк? — неуверенно спросил Резанов.

— Да, — беспечно повела рукой Кончита. — Здесь их много... Пожалуйста, расскажите что-нибудь о своей родине, о Петербурге, о других городах, где вы бывали. Луис говорил, что вы объездили на своих кораблях чуть ли не весь мир... И вы же бывали на придворных балах. Расскажите о них.