Право первородства
Шрифт:
— Сан Петрович! Сан Петрович!
Могучая ладонь осторожно, боясь навредить, прикоснулась к локтю. Александр Петрович покосился на растерянного депутата и чемпиона, прикинул, с чего лучше начать объяснение. Или не объяснять, а сразу в лоб? Парень крепкий, выдержит.
— Кумиры богив йих спалытэ вогнэм! Спалытэ! Спалытэ!..
— Эй, Коля, ты куда? Куда?!
Вопрос был лишним. Контуженный бежал прямиком к бревну, возле которого трудился художник. В левой руке — канистра, в правой — спичечный коробок.
— «Кумиры богов их сожгите огнём», — кивнул учитель. Второзаконие, глава седьмая. Зря Артур где попало бензин оставляет!
— Коля! Стой, стой!..
Охрана сообразила — пустилась вдогон. Артур тоже бросился наперерез идолоборцу. Псих, быстро оглянувшись, изменил направление, рванул по большой дуге вдоль забора.
Лысый художник на миг отвлёкся от работы, пожал плечами и снова взялся за инструмент.
— Хватай его! Хватай!
— Э-э! — внезапно расхохотался Чисоев-старшнй. Смех вышел скверный, злой. — Понял я, Сан Петрович. Понял, почему нож! Нет, учитель, это не я с ума сошёл, и не брат мой. Мы все туг спятили. Громовержец Бечед, понимаешь! Отец наш — комсомолец, потом — коммунист. Дед — коммунист, бабушка — комсомолка…
— Отдай канистру! Отдай, говорю!
Колю настигли, прижали к забору. Схватить, однако, не сумели. С невиданной резвостью псих открыл крышку канистры, окатил себя бензином. Выхватил спичку из коробка, словно клинок из ножен.
Подоспевший Артур вцепился в охрану, как клещ:
— Нет! Не трогайте! Отойдите!..
Парни отступили на шаг. Псих присел на корточки, прижал канистру к животу, сдавил коробок зубами.
— Допустим, мы рехнулись, — задумчиво продолжал Шамиль, любуясь Колиной буффонадой. — Допустим! Тогда объясните мне, Сан Петрович, что Коля задумал. Самоубийство, бл… Извините! Самоубийство — грех смертный. Тут гореть начнёт, в аду продолжит. Вечно! Как дядя Расул говорил? «И всякий раз, когда их кожа обгорит, её заменим Мы другою кожей, чтобы дать вкусить им наказание сполна». Э-э! Надо же, вспомнил! Или здесь место такое, Сан Петрович, дорогой?
— Помещу тебя в преисподних земли, в пустынях вечных, с отшедшими в могилу, — старик усмехнулся. — Может, место, а может, обстоятельства.
Коля держал канистру мёртво. Лишь только чьи-то руки приближались к ней, немедленно грозил спичкой.
Рычал. Плевался.
— Оставьте его! — крикнул учитель. — Артур, пусть сидит! Себя он жечь не станет!
Псих услышал, ощерился, блеснул горячечным взором:
— Сижу день цельный за решё… за решеткой, В окно тюремное гляжу, А слёзы катятся, братишки, потихо… потихоньку, По исхудалому мойму лицу!С коробком в зубах песня вышла на ура.
— Интересно, где его Афганистан расположен? — лицо Шамиля пошло пятнами. — Видел я таких «афганцев». Ещё когда в Добровольную народную дружину ходил. Случалось, по дюжине за вечер в подрайон притаскивали.
— Сижу я цельный день в хала… халате, На йом сплошные рукава, Фуражка новая на вате, Щоб не промёрз… промёрзла голова…Охранник Вася остался дежурить возле певца. Охранник Стас вместе с хозяином направился к гостям. Артур шёл впереди, ступал широко, полной стопой. Взгляд прятал, смотрел то на землю, то на носки модных туфель.
— Глупый я, Сан Петрович, — вздохнул Чисоев-старший. — Полтинник прожил, а ума не нажил. Пистолет надо было брать. Говорили мне мои ребята, пускать одного не хотели…
Младший брат услышал или почувствовал. Остановился, скривил рот.
Шаг, ещё шаг…
— Хотел бы го… голыми руками Я цепь железную порвать, Да жаль, братишечки, я с кандалами, Мне всё одно не убежать!Псих умолк.
— Весело живём, да? — оскалился Артур. Оскал, судя по клыкам, был семейный, наследственный. — Хватит играть, Шамиль! Что ты хотел — увидел, что надо — услышал. Всё я тебе рассказал, ничего не скрыл. Как брата, прошу, умоляю: оставь меня по-доброму!
Дай дело закончить. Не за себя, за тебя боюсь. И за уважаемого Александра Петровича боюсь. Не хочу, чтобы пострадал кто-то…
Чисоев-старший набычился, сжал крепкие кулаки. Учитель махнул рукой:
— Минуточку! Позвольте пару слов…
— Не слухай його! — донеслось от забора. — Не слухай! Пэрэвэртэнь!
Александр Петрович нашёл в себе силы улыбнуться.
— Забавный титул! Артур Рустамович! Подготовка и проведение языческого обряда — дело неподсудное. Можно, конечно, упрекнуть вас в том, что вы забыли о семье, причём очень некстати…
— Моё дело! — рыкнул Артур.
Шамиль подался вперёд, по учитель встал между братьями:
— Ваше, не спорю. Кажется, религиозные искания дорого стоили вашей дочери…
— Моё дело!..
— Ваше, ваше. Успехов! Но давайте ещё разок сложим всё вместе. Вы обиделись на Бога. Не на судьбу, не на Провидение, а лично на Творца…
У Шамиля заклокотало в глотке.
— Именно так мы вас поняли. Да и вы с этим не спорите.
Итак, первый кирпичик — обида. Остальные кирпичи мы видим: валун и бревно. Как я догадываюсь, жертвенник и кумир…
— Это дядя! — взорвался старший брат. — Дядя Расул! Он муллой хотел стать, в медресе учился. Выгнали его, коньяку много пил. Обиделся он на Аллаха — прямо как ты сейчас, брат. Обиделся и сказал: Аллах не наш бог, не аварский. У нас — свои бога, правильные, старые. За аулом капище нашёл, жертвы приносил…
— Каменным ножом, — подхватил учитель. — Нож, как я понимаю, вам ещё не подвезли. Иначе бы мы бедного Колю уже не увидели…
— Не слухай! Пэрэвэртэнь! Гэть його!
Александр Петрович пристукнул клюкой:
— Ваш наивный жертвенный баран, Артур Рустамович, кое-что почуял. Правда, ошибся адресом. Я-то его резать не собираюсь. Ты ещё не понял. Шамиль?
Шамиль нахмурился:
— Понял? Нет, не понял. Он же псих, а не баран!
— Баран. Натуральный баран. Говоря современным языком, Артур Рустамович желает выйти из-под юрисдикции Творца.
«Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться?» Псалом Давидов за номером двадцать шесть. Считают, что более точный перевод: «Господь — крепость души моей». Твой брат, Шамиль, желает эту крепость разрушить. Выйти душой, видишь ли, на свободу. Крепость души, не жизни. Самоубийство — не выход…