Праздник неба
Шрифт:
С быстротой, удивившей его самого, Гордин выхватил листки из папки и подал их так поспешно, что они рассеялись по столу.
Человек за столом на них даже не глянул. Крякнув, он как бы в недоумении снял очки, и когда их льдистый заслон исчез, Гордин увидел пытливые, недоверчивые, некогда, должно быть, ярко-голубые, теперь изрядно выцветшие глаза, которые смотрели на него с нескрываемым любопытством.
— Очень интересно. Вы что же, собираетесь обогреть Север?
— Нет, там это было бы губительно для природы, — заторопился Гордин. — Но города! Большие города, чьё отопление обходится так дорого. С помощью сияний можно будет избирательно, без ущерба для климата, смягчать морозы. Где угодно! И такое отопление, заодно освещение будут стоить дёшево.
— Ну и ну! Однако все это пока на бумаге…
— Вот и надо поскорей проверить.
— …И даже не отражено в заявке, то есть фактически не существует.
— Но…
— Молодой человек, хотите совет? Если вам нужна скрепка, заказывайте оборудование для целого машбюро.
— Спасибо. Я только хотел заметить, что теоретические предпосылки моих экспериментов уже изложены в статье, и…
— Пожалуйста, не говорите, что вас могут опередить за границей! Я слышал это тысячи раз. Ваши фантастические замыслы… Постойте! Речь идёт о создании настоящего, искусственно вызванного полярного сияния, или я плохо понял?
— Да, — удивлённо ответил Гордин. — Все так.
— Не об этих имитациях, средства на которые я выделяю уже не первый год?
— Что вы! Сияние, которое мы создадим, даже превзойдёт природное. В заявке…
— В заявке! Все эти бумаги на одно лицо, в них что железобетон, что сияние… Так вот чего вы хотите! Ну, молодой человек, бить вас некому.
— Это хорошо или плохо?
— Плохо! Помолчите, мне надо подумать.
Гордин вжался в кресло. “И черт меня дёрнул!…” Сухие стариковские пальцы нехотя двинулись к дужкам очков, которые все ещё лежали на полированной глади стола. Пошевелили их.
— Скажите… Сияние действительно так красиво, как об этом говорят и пишут?
Вопрос был явно обращён к Гордину, однако глаза управляющего смотрели куда-то вдаль, и в них была рассеянность каких-то далёких от этого кабинета мыслей.
— Нет, оно выше определений, — ловя тонкую нить скрытого смысла, тихо сказал Гордин. — Сияние… Его нельзя описать. Невозможно. Вам никогда не доводилось видеть?
— Как-то вот не пришлось. Мальчишкой, конечно, мечтал, все мы тогда бредили Севером… Значит, это что же получается: если ваш опыт удастся, города можно будет обогревать и освещать полярным сиянием?
— Да.
— И, выйдя, скажем, на балкон, можно будет увидеть… — Да.
— Чудеса! Прямо так, значит, с балкона? — Управляющий задумчиво покачал головой. — И какая, если представить, экономическая польза… Ладно! — Его рука энергично прихлопнула бумагу. — Средства получите из резерва.
В будке телефона-автомата было душно. Здесь накопилось множество запахов тех, кто торопливо или небрежно, тяжело дыша или весело щурясь, крутил диск, царапал карандашом на стене прыгающие цифры телефонных номеров, топал ногами от нетерпения, хохотал, проклинал частые гудки, судачил, не замечая мрачнеющей очереди. Вряд ли во всем городе можно было найти другое столь наполненное следами людских переживаний место. Ещё в будке почему-то пахло собакой.
Наконец в трубке щёлкнуло.
— Да? — мягко отозвался голос.
Куда подевалась решимость! В горле сразу пересохло, Гордин не мог выговорить ни слова.
— Да? — уже недоуменно повторил голос. — Я слушаю.
— Ира, это я…
— Ты?! — Голос сбился, но тут же обрёл себя. — Здравствуй, полярник. Может быть, ты…
Пауза бросила Гордина в пот.
— Ира, — сказал он, не давая опомниться себе и ей. — Я хочу тебя видеть.
— Заходи, завтра вечером я буду…
— Нет! Давай встретимся на холмах. Сегодня! Без четверти десять, хорошо?
— Сумасшедший. — Она засмеялась. — Ты врываешься так, как будто… А мне, между прочим, завтра сдавать композицию и…
— Прошу тебя… Очень! Это важно. К черту композицию! Придёшь?
— Подожди… Где, ты сказал, будешь меня ждать?
— Там, где мы впервые встретились.
— О!
— Ещё я тебя попрошу: оденься, как… как на бал.
— В вечернее платье? — Трубка фыркнула.
— Да!
— Может быть, в белое?
— Это было бы чудесно.
— Да? А как насчёт фаты? — По её голосу нельзя было понять, сердится она или смеётся.
— Отставить, — буркнул он. — Обойдёмся.
— Так важно?
— Да. Да!
— Но у меня нет вечернего платья!
— Я же не об этом… Ирка!
— Что?
— Просто… ну… Я хочу тебя видеть, вот и все. Сегодня. Если можешь — выкинь из головы свою композицию.
— Хорошо, — сказала она серьёзно. — Я буду ровно без четверти десять.
Она появилась ровно без четверти десять. Гордин ахнул, увидев, как она спускается к нему по тропинке. Вместо неизменных брючек на ней было белое платье, вероятно, то самое, которое было однажды сшито на выпускной вечер, а потом запрятано куда подальше. Изменилась, стала неторопливой сама её походка. В вырезе платья темнела цепочка алых кораллов.
— Вот я, здравствуй.
Она подошла, не подавая руки, замерла в ожидании.
“Нравлюсь?” — говорил весь её вид. “Нравлюсь?” — несмело спрашивали её глаза.
“Очень”, — ответил он взглядом.
— Подожди, — сказал он смущённо. — Вот.
В далёком отсвете фонарей гвоздика, как и цепочка кораллов, казалась почти чёрной. Неловкими пальцами он тут же попытался утвердить стебель в мягком облачке её волос.
— Дай я сама. — Она вынула цветок и воткнула его в причёску. — Спасибо. Ну рассказывай. Где был, почему так мало писал, и… вообще…
— Все узнаешь, — сказал он. — Потом.
Робко, словно боясь измять платье, он обнял её за плечи и повёл по тропинке вверх.
— Куда ты меня ведёшь?
— Увидишь.
Она коротко вздохнула. Деревья расступились прогалом. Отсюда ничто не заслоняло город.
— Может быть, все-таки объяснишь…
— Нет, подождём.
— Чего?
— Ш-ш…
Она умолкла. Украдкой он посмотрел на часы. Без пяти десять. С аллей внизу доносились негромкие голоса гуляющих. В листве сонно цвиркнула какая-то пичуга. На реке, колыша маслянистые отсветы набережной, пыхтела тяжеловесная баржа. За рекой теснились скопища фасадов и крыш, в просветах улиц там скупо тлел неон. Точечная отсюда пестрядь окон выделяла заслоняющие друг друга прямоугольники зданий. Оттуда исходил мерный пульсирующий гул. Небо вверху было чистым, но лишь самые яркие звезды удерживались в бледном отсвете города, которое даже здесь, на холмах, делало тени прозрачными.