Чтение онлайн

Никогда и никому он не признавался, что не любит свою мамочку. Ведь матерей полагается любить. Официально признанное «самое святое чувство». Во многих вольнодумствах Владимир Антонович с лёгкостью признается в наши либеральные времена — но не в этом.

Мамочка появилась сразу после ухода Жениха — торопилась поесть. В старости она стала много есть, весит уже сто килограммов. А до пенсии была худой и стройной, блистала офицерской выправкой в своих строгих платьях-костюмах.

— Что там у тебя? Положи мне тоже.

Мамочка обожает, чтобы за нею ухаживали. Как будто трудно самой положить себе на тарелку. Варя утверждает, что лень.

— Клади сама, сколько хочешь. Перед тобой же кастрюля.

На самом деле: Владимиру Антоновичу или Варе пришлось бы тянуться через весь стол, а мамочке только руку протянуть. Или совсем уж она не замечает ничего перед носом, или это фантастическая лень.

Мамочка наложила себе целую пирамиду макарон с мясом, сплюнула и стала поспешно есть. Редкие её зубы не удерживали макарон, те падали обратно — в тарелку и мимо, — мамочка подбирала и снова запихивала их в рот, — зрелище неаппетитное.

А тут ещё явилась Зоська, запрыгнула мамочке на колени и стала хватать мясо из её тарелки — совсем обнаглела кошка! Владимир Антонович отодвинул свою тарелку: не мог больше есть.

С полным ртом мамочка ещё и пустилась в разговоры:

— Вот видишь, не забывают меня. Приходит человек, делится. Приятно, когда ещё нужна людям. Я всегда умела работать с людьми, Иван Павлович много раз говорил. Отмечал публично на собраниях.

Иван Павлович служил чином выше, занимал, кажется, даже отдельный кабинет, и в то же время мамочка «дружила с ним домами»: бывала у него в гостях, да и он раза два почтил её по случаю каких-то праздников.

— Помнишь, мне всегда были два раза в год грамоты! А грамоты зря не давались!

— «Твоих наград узор чугунный», — негромко процитировал Павлик.

Мамочка не расслышала.

Она горячилась, вспоминая, и обращалась при этом к одному Владимиру Антоновичу не потому, что хотела обидеть Варю или Павлика, — просто она не понимает значения таких нюансов: «вот видишь» сказать или «вот видите». А Варя обижается каждый раз. Павлик — нет, Павлик давно уже не принимает свою бабулю всерьёз, а Варя никак не может понять, что на мамочку обижаться бессмысленно. И теперь она с удовольствием отозвалась:

— Этот ваш… — она не сказала «Жених», — этот ваш поэт, который не забывает, он алкоголик несчастный! Его из дому гонят, вот он и ошивается.

— Вы не умеете судить людей. Я всю жизнь проработала с людьми, я их понимаю с первого взгляда! Очень интеллигентный человек, стихи прекрасные пишет.

Павлик подавился от смеха. Пришлось постучать ему по спине.

Варя заварила чай и полезла в буфет доставать сладкое. И тут же демонстративно вытащила какой-то мешок, держа его, как держат нагадившую кошку.

— Я же вас сколько раз просила: если уж накупили ваших батончиков, вы их ешьте. Смотрите, черви завелись. Только вчера такой же мешок выкинула — и снова. А вообще вам вредно — и при вашей полноте, и для желудка. Мы заботимся о вас, а все заботы насмарку.

Неизвестно с чего, но в старости мамочка вдруг полюбила соевые батончики. Пока ещё сама выходила, обязательно покупала, забывая, что ещё не съела предыдущие. Три месяца уже не выходит с начала зимы, так напутствует всех: «Не забудь купить батончики!» Варе однажды пришло в голову, что соя слабит, и тогда составился заговор вообще не покупать мамочке эти батончики. Но мешки с ними и до сих пор попадаются где угодно — столько она их запасла в своё время. Да и Жених на сильном подозрении, что пополняет мамочкины запасы.

— Я батончики меньше всех ем. Может быть, штучку в день. Я прекрасно помню, где кладу, у меня идеальная память. Это Павлик их покупает и всюду разбрасывает. Потому что не воспитали в нём аккуратности, я всегда говорила. Вот Володю я воспитывала в аккуратности! — и мамочка победоносно сплюнула.

Владимир Антонович досадливо дёрнулся: ему всегда неприятно всякое напоминание о мамочкином воспитательном гнёте. Дёрнулся, но промолчал, чтобы избежать бесполезных разговоров. Зато Павлик ответил:

— Я и в уборной за собой не спускаю, такой невоспитанный!

Дело в том, что мамочка за собой не спускает. От неё этого никто не требует: донесла по назначению — и слава богу!

— Да уж, приходится мне за всем следить! — подтвердила мамочка.

Владимир Антонович очень выразительно взглянул на Павлика — и тот, наконец, ничего не ответил.

Некоторое время пили чай молча. Слышались только громкие чмокающие звуки — всякую жидкость мамочка засасывает, словно помпа.

Зоська, видать, не нахваталась мяса из мамочкиной тарелки и решила попробовать чаю. Она протянула лапу, коснулась горячего, резко отдёрнула — так что капли разлетелись по столу, попадая в другие чашки, в варенье.

— Кыш! — замахнулась на неё Варя. — Совсем обнаглела! Как можно так кошку баловать? Мы же договаривались, чтобы вы не пускали её за стол!

Зоська спрыгнула с мамочкиных колен и убежала, а Варя никак не могла успокоиться:

— Вот, придётся выкидывать варенье! Заплевала! И вообще одна грязь от неё! Старая уже, слюни текут. Зачем она такая? Когда животные дряхлые, их полагается усыплять! Чтобы сами не мучились и других не мучили.

— Зоська в маразме! — захохотал Павлик.

Мамочка вдруг прекратила засасывать чай, сплюнула два раза и сказала как-то особенно — без той назидательной интонации, с какой повествовала про воспитание аккуратности:

— Я тоже старая… Вы бы меня тоже — с удовольствием!

С минуту, наверное, никто не решался сказать. Потом Варя заговорила поспешно:

— Что вы говорите! Вы уж, действительно, сами не понимаете! Я только про кошку, потому что шерсть, слюни текут, лужи делает… Сколько делаешь для всех… и для вас, между прочим, тоже, и вот вместо благодарности… Убираешь-убираешь…