Предать – значит любить
Шрифт:
– Что это у тебя за гадость? – спросила, снимая черный котиковый полушубок.
И Катя решилась. Если не считать Германа, Дуся – единственный в доме человек, неравнодушный к ее судьбе. Может быть, она посоветует, как лучше поступить.
– Это моя фата, – пролепетала Катя и развернула то, что держала в руках.
– Батюшки! – воскликнула Дуся. – Где ты ее взяла?
– У себя в шкафу...
Ни слова больше не говоря, Дуся отобрала у Кати фату и пошла с ней в свою комнатку, к окну. Там долго вертела обезображенный кусок тюля в руках, прежде чем сказать:
– Бежать тебе надо из этого дома, девка.
– Как бежать? – с трудом вытолкнула из себя Катя. – Куда бежать? Зачем?
– Затем, что этот человек, судя по всему, не успокоится, пока не сживет тебя со света!
У Кати задергалось правое веко. Она прижала его пальцем и с присвистом, который, казалось, вырывался из самого живота, спросила:
– Кому понадобилось сживать меня со света? Зачем?
Вместо ответа, Дуся сказала:
– А ну, пошли к Елене!
– В смысле... к Елене Матвеевне?
– Конечно, к ней. Она у нас в доме одна Елена! – Дуся, зажав в руке фату, решительно пошла к выходу из комнаты.
– Нет!!! – истерично взвизгнула Катя.
Дуся, остановившись в дверях, посмотрела на нее с таким удивлением, что бедной Кате пришлось продолжить:
– К ней сейчас нельзя!! Она очень рассердится!!
Дуся зачем-то бросила взгляд на настенные часы и, чертыхнувшись, спросила:
– А ты откуда знаешь?
– Я... я очень испугалась, когда увидела фату... Я не знала, куда пойти. Тебя нет... Не к Славочке же мне было идти!
– И тебя понесло к Елене?
– Да... понесло... больше мне было некуда идти...
– Ну и ты, конечно, застала ее с этим козлом, Иваном Игнатьевичем?
– Ну... может быть, это был Иван Игнатьевич... не знаю... – прошептала Катя, а потом истерично выкрикнула: – Только почему бы им не запереться, Дуся?! Откуда же мне было знать, что Елена Матвеевна не одна!
– А зачем им запираться, когда весь дом знает, что по вторникам после завтрака у нее бывает этот Ванятка?
– Как весь дом знает? – ошалело спросила Катя.
– А так. Знают, и все. Конечно, считается, что он приходит лечить ее от мигреней, но... Хотя, может быть, это самый лучший способ борьбы с мигренью и есть, – усмехнулась Дуся.
– А мигрень... это что?
– Ну... что-то вроде затяжной головной боли.
– А таблетки какие-нибудь... например, пирамидон... ей не помогают? У меня мама всегда пьет пирамидон, когда у нее болит голова.
Дуся опять как-то нехорошо усмехнулась и ответила:
– Похоже, что Елене лучше пирамидону помогает сам Иван Игнатьевич.
Катя почувствовала, как к щекам приливает горячая кровь. Она схватилась ладонями за пылающие щеки и сказала:
– Не понимаю, как можно изменять Виталию Эдуардовичу даже и из-за мигрени?
– А вот так и можно! Скучает она.
– Кто?
– Елена. Ты уже довольно тут пожила, чтобы понять: Виталия дома почти не бывает. Он в больнице да в больнице... А Елене что прикажешь делать?
– Ну... не знаю... Может быть, работать пойти?
– Да она уже и забыла, как это – работать... Почитай, больше двадцати лет не работает, а тут вдруг взять и пойти! Да и вообще, жене хирурга Кривицкого работать не к лицу!
– Как это?
– Ну... не знаю... Некрасиво... Засмеют... Жена такого известного в городе человека, как Виталий, должна сидеть дома и... украшать его.
– Она украшает, – согласилась Катя. – Елена Матвеевна очень красивая.
– Ага! Но красота не мешает ей скучать.
Катя немного подумала, потом проговорила:
– Вот ты сказала, что все в доме знают про... ну... в общем, понятно про кого. А Виталий Эдуардович знает?
– Думаю, знает...
– И как же он терпит! Этот Иван Игнатьевич такой противный...
– Не нам с тобой, Катюха, обсуждать их проблемы, – перебила Дуся. – Откуда мне знать, почему он терпит. Может, сам уже разлюбил Елену, может, когда отсутствует, не всегда бывает в больнице. Может, и у него есть любовница...
Катя в ужасе покачала головой. Она даже не могла представить, чтобы такой порядочный человек, как отец Германа, мог иметь любовницу. Разве он умеет обманывать? Да у него на лице написано, что не умеет...
– В общем, так... – Дуся решила подвести итог разговору. – Мне сейчас надо обед сготовить. Я уж этим и займусь. А ты иди пока в свою комнату и ничего не бойся. Как только закончится у Елены это ее... лечение, мы с тобой с ней обязательно поговорим.
Катя вдруг вспомнила, что заявила Дуся, когда внимательно осмотрела фату перед окном, и сказала:
– Но ведь ты, мне кажется, сама все знаешь! Ты же сказала, что этот человек не успокоится, пока не изведет меня! Кто этот человек? Что ему от меня надо?!
– Я могу только догадываться, Катюшка, – ответила Дуся, – а потому надо обязательно поговорить с Еленой. Ты уж погоди в своей комнате, ладно?
– Думаешь, это все-таки сделала Елена?!
– Ну вот что! Иди в свою комнату! – уже довольно сердито проговорила Дуся. – И не мешай готовить обед. Сегодня у нас суп с пирожками будет. Я уж и тесто поставила. Должно, подошло. – Дуся с самым невозмутимым лицом отправилась на кухню.
Немного постояв в коридоре, Катя поняла, что выбора у нее нет, и поплелась к своей комнате.
За весь день поговорить с Еленой Матвеевной Кате с Дусей и не удалось. К обеду явились гости, две супружеские пары, которых Катя уже как-то видела у Кривицких. Ее удивляло только, что и Иван Игнатьевич, которого она имела счастье видеть в полном неглиже, совершенно невозмутимо уселся за стол вместе со всеми. Он не стеснялся даже Кати, очевидно, потому, что был уже в полном облачении: великолепном светлом костюме, скорее всего очень дорогом, белой рубашке в тонкую полоску и при галстуке. Конечно, его залысины никуда не делись, но лицо без жаркого румянца и остекленевших глаз уже не казалось отвратительным. Иван Игнатьевич был обыкновенным мужчиной лет сорока, галантным и обходительным. Он даже для Кати, с которой ему пришлось соседствовать, элегантно отодвинул стул, потом помог ей придвинуться к столу и без конца предлагал различные закуски. Кате же кусок в горло не шел. Она отказывалась, утверждая, что у нее особая диета. Иван Игнатьевич кивал, игриво посматривая на ее животик.