Предатель
Шрифт:
Перед Иааковом, облокотившись о колени, сидел чужой, замкнутый, усталый человек. Но глаза его непримиримо горели. Он упрямо поджал рот, как когда-то в детстве.
– Ты так веришь в…Небесного Отца?
– Он во мне. Голос Его все громче. И я не могу молчать, когда Он говорит моими устами!
– Значит, ты не отступишь? – с тревогой спросил Иааков.
Йехошуа не ответил.
– Сегодня я видел, как твое слово собрало людей и властвовало над тысячами! – сказал Иааков. – Расскажи мне о нем…
Йехошуа поднял на брата усталый взгляд.
– Не сегодня. Если ты насытился, иди! Мне надо побыть одному.
– Завтра я уезжаю. Увидимся ли?
– Увидимся. Храни тебя Господь.
Иааков отодвинул недоеденное блюдо и отер руки и рот. Братья обнялись. Иааков вышел и постоял у двери. Заметив Кифу, он сказал:
– Выведи меня через задний двор.
Иааков переночевал в таверне. Он рассказал Иехуде, что «мессия» их брат. Младший выслушал недоверчиво. Наутро они отправились в Сепфорис. Дома братьев стояли рядом. Несколько дней побыли с семьями и после шабат уехали в Кесарию.
Кряхтя от боли, старик с трудом поднялся по трем мраморным ступенькам и передохнул, уцепившись обеими руками за посох со значком Синедриона на набалдашнике. Округлая шапка, накрытая темно коричневым талитом, казалась несоразмерно огромной сухому телу старика и маленькому бледному личику, всегда злому из-за подагрической боли.
Двое слуг по сторонам было поддержали его под руки. Но старик отпихнул одного локтем и, пережидая боль в бедре, сквозь зубы выдавил:
– Убирайтесь.
Он пригладил седую бороду с серым пятном у нижней губы и заковылял дальше.
Навстречу Ханане из глубины комнаты, заставленной по углам высокими зажженными светильниками, вышел мужчина лет пятидесяти в халате поверх домашней одежды священника и простоволосый. Густая черная борода с проседью и пейсы на висках вились мелкими колечками. Невысокого роста, плотный и подвижный, мужчина почтительно под руку довел старика к деревянному креслу и подвинул к его ногам стульчик. Сел напротив старшего на низкую скамейку, обитую сафьяном, и облокотился о колени. Несмотря на почтительность, движения мужчины были властны.
Слуга принял у Хананы посох и неслышно отступил в полумрак за его спину.
– Пора заканчивать с Назарянином! – отдышавшись, устало проговорил старик так, словно возобновил только, что прерванный разговор. – Люди Антипы говорят, в Галилее волнения. В Ершалаиме не спокойно.
– Да, я слышал, отец. Но у них нет оружия…
– Не война страшит! А смута в умах правоверных! Кто знает, к чему арамеец призовет народ! Разрушить Храм и в три дня построить новый! Только за это он подлежит смерти!
– Не преувеличивай, отец. Он один из тех агадистов, что собирает толпы для того, чтобы недовольные нашли выход гневу.
– А то, что он изгоняет дьявола самим дьяволом, лечит магией…
– Глупые предрассудки!
– Нет, это страшнее, чем просто слова. Сказано: избавь меня Господь от человека злого. Яд аспида под устами его. Но человек злоязычный не утвердится на земле! Зло увлечет притеснителя в погибель! Этот проповедник знает, чему учит. Достаточно того, что он гнал из Храма правоверных! Который год об этом судачат.
Серая кошка неслышно прыгнула в угол на шорох. Каифа задумчиво смотрел, как она возвращается, сердито поводя кончиком задранного хвоста.
Первосвященник был обязан тестю. Именно Ханан назвал легату в Сирии зятя своим преемником. Хотя сыновья старика алкали духовной власти. Ханан безжалостно истреблял скверну сомнений среди правоверных. Сомнение – начало злого. Лучше убить одну больную овцу, чем от мора погибнет все стадо! – говорил он. Без совета тестя Каифа не принимал важные решения.
Но сейчас он сомневался. Бесчисленные секты ревнителей закона и безобидные проповедники, во множестве бродившие в Израиле, никому не вредили. Правоверные и местечковые книжники веками справлялись с мерзким. Храмовники не вмешивались.
– Если проповедника слушают люди, не лучше ли поступиться малым, чем возбудить против себя север страны? – сказал Каифа.
– Арамеец теперь не пророк, но спаситель царского рода из колена Давидова! Потому что ему все сходит с рук!
Ханан помолчал.
– В Храме видят наушников Абинадера, пса римского изувера. Они вынюхивают настроения правоверных. Всадник делает вид, что откупы его интересуют больше, чем наши дела. Делает так, чтобы обольститель смутил народ, над верой надругался и подвел правоверных под римские мечи! Забыл, сколько богатых домов Пилат извел доносами ради наживы? Валерий Грат – агнец божий в сравнении с этой бешеной собакой. Даже в Александрии богатые семьи ропщут!
– Но на Капрее кесарь благоволит к нашим обычаям!
– Где Капрея, а где Ершалаим! Если на Капрее узнают о спасителе из царского рода, это уже не смута черни, а заговор! А коль спаситель, прикрываясь словом Божьим, безнаказанно хулит Закон и пророков под носом у четверовластника и принципала, кем научен? Нами! Для чего? Чтобы возбудить народ к смуте и восстановить древнее царство! Вот когда умоемся кровью!
Старик снова помолчал.
– Бенайя пишет: Хизкия слаб и вот-вот умрет. Но у него есть продолжатели, что чают сесть в священный совет или даже взять твое место.